Надо сказать, что Сталин не остался в долгу и, прекрасно понимая, что его слова разлетятся по всему свету, в присутствии Риббентропа провозгласил вошедший в историю тост.
– Я знаю, что немецкий народ любит фюрера, – сказал он. – Поэтому я хочу выпить за его здоровье.
Гитлер этим тостом был очень доволен, так как был уверен, что усыпил бдительность восточного владыки: ведь в эти дни полным ходом шла разработка плана «Барбаросса», и до нападения на Советский Союз оставалось не так уж много времени. Именно поэтому, видимо, желая, чтобы Сталин впал в летаргический сон, Гитлер пошел еще дальше: он дал «добро» на совершенно противоестественную акцию – на совместный парад германских и советских войск, который решили провести в отвоеванном у поляков Бресте.
Тогда перед стоящими бок о бок немецкими и русскими генералами, демонстрируя союзнические отношения, промаршировали немецкие и русские батальоны. Молодцом был и Геринг, который послал в подарок маршалу Ворошилову транспортный самолет. И ведь было за что благодарить! Нарком обороны СССР разрешил немцам использовать радиостанцию Минска в качестве дальнего радиомаяка, так что, отправляясь на бомбежки Варшавы, Кракова и Лодзи, штурманы люфтваффе настраивались на частоту Минска.
В принципе, для начала массированных налетов на Англию все было готово, но Гитлер с подписанием последнего приказа, который назывался Директива № 17, все тянул и тянул: он надеялся, что Черчилль поймет сигнал, который фюрер послал ему еще у Дюнкерка, и пойдет на подписание мира. А ведь тогда к морю была прижата 400-тысячная группировка англо-французских войск, и сбросить их в холодные воды Северного моря немцам ничего не стоило. Но фюрер распорядился приостановить наступление и позволил переправить через Па-де-Кале большую часть войск, захватив в качестве трофеев лишь танки, пушки да несколько тысяч пленных.
Но Черчилль этого сигнала не понял. И тогда Гитлер зажег перед люфтваффе зеленый свет, приказав стереть с лица Земли «самую большую в мире цель» – так он назвал Лондон. Первые двести «юнкерсов» появились над Лондоном 7 сентября. Сбросив смертоносный груз, они уступили небо тремстам, а потом еще двумстам тяжелым бомбардировщикам! Центр города пока что не бомбили, а вот железнодорожные узлы, доки, пристани и продовольственные склады разнесли в пух и прах. Словно сотня вулканов, взрываясь и разлетаясь окрест, полыхали элеваторы с пшеницей, пылающей лавой растекался по улицам сахар, кипящей рекой струилось масло. А когда начали взрываться бочки с вином и виски, от которых загорелся каучук, окутавший ядовитым черным дымом половину города, люди бросились к Темзе, ища спасение в водах реки.
Пожары полыхали такие сильные, что ночью было светло, как днем. Немецкие летчики, конечно же, этим воспользовались и обрушили на город еще несколько тысяч бомб. Результатами они могли быть довольны: только во время этого налета погибло под развалинами и сгорело в огне пожарищ несколько тысяч лондонцев, в основном стариков, женщин и детей.
На следующий день асы Геринга взялись за центр города. Рушились здания банков, горел парламент, превратилась в развалины часть Букингемского дворца и, что самое ужасное, горой щебня стали восемь церквей, в которых прятались от бомб жители близлежащих кварталов.
Но и это были, как сказал один из чудом уцелевших лондонцев, цветочки, а ягодки посыпались через два дня, когда над городом появилось более тысячи немецких стервятников. Хоть силы были и неравны, английские летчики встретили их достойно: более 50 самолетов они сбили, потеряв, правда, при этом около 30 своих.
И так каждый день и практически каждую ночь. Налеты следовали за налетами, и людей погибало все больше: всего жертвами немецких бомбардировок стало около 150 тысяч человек, в том числе 60 тысяч были убиты на месте. Но постепенно английские летчики перехватили инициативу и научились сбивать хваленых немецких асов: они за время «Битвы за Англию» сбили 1500 самолетов, а немцы – 900.
Как бы то ни было, в небе Лондона немецкие бомбардировщики стали появляться все реже, перенеся удары на Манчестер, Бирмингем, Ливерпуль и Ковентри.
И тут я должен вернуться к слегка забытому главному герою этого повествования. Дело в том, что варварская бомбардировка Ковентри так сильно ударила по Борису Скосыреву, что он едва не наложил на себя руки. Да-да, этот хоть и не совсем положительный, но, безусловно, сильный человек всерьез подумывал о том, чтобы застрелиться. Изредка заглядывая в зеркало и морщась от уставившейся на него враз постаревшей, потухшей и дряблой физиономии, он бродил по комнатам, прикидывая, где лучше уложить свой труп.
В таком состоянии и застал его Павел Маркин, который примчался хоть и с недоброй, но все же не такой страшной вестью, какую Борис получил из Англии. Утром, просматривая почту, первым делом он распечатал телеграмму из Лондона.
