– Существенное, очень существенное дополнение, – отметил для себя Маркин. – Значит, как только на выборах в кортесы победил Народный фронт, Франко решил, что это первый шаг по реализации плана Коминтерна и что в Испании вот-вот будет установлен коммунистический режим. А что, вполне возможное дело, компартия была довольно сильной и вполне могла подмять под себя все остальные. Не зря же Франко, потеряв осторожность, стал призывать к установлению военного положения.
Не получилось… Республиканцы были еще сильны: в результате Франко сняли с поста начальника Генштаба и отправили командовать гарнизоном на Канарских островах. Ссылка? Хоть и почетная, но, конечно же, ссылка. Правда, Франко и в этом случае успел хлопнуть дверью. В своем прощальном интервью он решительно заявил: «Как бы ни складывались обстоятельства в Мадриде, в одном могу вас уверить: там, где буду я, коммунизма не будет!»
Когда его пароход швартовался в Лас-Пальмасе, Франко с удовлетворением отметил, что его встречает огромная толпа, а оркестры наигрывают чем-то знакомую мелодию.
– Где же я ее слышал? – спускаясь по трапу, размышлял он. – Марш – не марш, гимн – не гимн. Стоп! – чуть не споткнулся он. – Гимн. Конечно же, гимн. Это «Интернационал», коммунистический гимн. И слышал я его в Астурии, когда пришлось стрелять, чтобы подавить восстание горняков. А вот и плакаты, – усмехнулся он. – «Долой палача Астурии!» – это про меня. Ну, ничего, выкормыши Москвы, вы еще у меня попляшете! – погрозил он толпе и сел в автомобиль.
На некоторое время Испания о Франко забыла. А он, томясь от безделья, занялся гольфом и изучением английского языка. И еще он много ел. За время пребывания на Канарах Франко так безобразно растолстел, что узнать в нем «спичечку» стало просто невозможно.
Тем временем в Мадриде подули новые ветры и, памятуя о том, что когда-то Франко блестяще проявил себя в Марокко, его назначили Верховным комиссаром Марокко.
Это было большой ошибкой! Не надо было отправлять честолюбивого генерала к батальонам, которые помнили и любили его как храброго и удачливого командира. Об этом республиканские вожди не раз пожалели, но было поздно: по радио прозвучали перевернувшие историю Испании слова: «Над всей Испанией безоблачное небо». И полилась кровь, полилась очень большая кровь.
– Так вот с кем мне придется иметь дело, – размышлял Маркин. – Гусь он, конечно, тот еще, но и мы не лыком шиты. То, что он так люто ненавидит коммунистов, это хорошо. Мы тоже не питаем к ним дружеских чувств: хлебнули от поклонников «Интернационала» по первое число.
И вот каких-то две недели спустя в штабе Франко появился элегантный, с ярко выраженной армейской выправкой, корреспондент «Вестей Андорры». Прежде всего, Пабло Маркин – так его называли на испанский манер – представился одному из главных идеологов фалангистов Франциско Рамосу. Он передал бывшему цирюльнику письмо от его старого клиента барона Скосырева и в качестве сувенира небольшую коробочку с короной на крышке. Когда Рамос увидел эту коробочку, всю его напыщенность и спесь как ветром сдуло!
– Ну, барон! Ну, молодец! – вскочил он и подбежал к окну заставленного антикварной мебелью кабинета. – И как он об этом узнал? Ведь ни одна живая душа не ведает о том, что я коллекционирую часы. А барон узнал! И что он прислал?! Он прислал то, чего так не хватало в моей коллекции: настоящий «Ролекс» в платиновом корпусе, – вертел он так и эдак сверкающие каким-то глубинным блеском часы. – В золотом корпусе у меня есть, в титановом есть, а вот в платиновом не было. Их и сделано-то было штук десять, не больше…Та-ак, а теперь почитаем, что он мне пишет, – развернул Рамос запечатанный сургучом конверт.
Пока изнывающий от счастья цирюльник читал послание своего старого клиента, Маркин, едва сдерживая скептическую улыбку, разглядывал его кабинет. Как и все не державшие в руках боевого оружия люди, дорвавшийся до власти фалангист увешал стены кабинета пистолетами, винтовками и карабинами, а на подоконники поставил ручные пулеметы. Даже чернильница роскошного письменного прибора была сделана из гранаты. А портрет каудильо Франко, написанный в полный рост, был обрамлен дамасскими клинками.
«Черт бы их побрал, этих коротышек! – ругнулся про себя Маркин. – Что Франко, что Рамос, они же всю жизнь доказывают окружающим, что ничем не уступают гренадерам, и потому ломают, крушат и крови проливают куда больше, нежели нормальные люди. Эти себя еще покажут, – со злостью подумал он, – и кровушки испанской прольют столько, что красным станет их прославленный Гвадалквивир».
– Что это с вами? – закончив чтение письма, подошел вплотную к нему Рамос.
– Ничего, – развел руками Маркин.
– Как это, ничего? А шрам? Откуда он у вас? И почему ни с того ни с сего он стал красным?
