Существовали ли римские и греческие боги на самом деле? Если да, то как они проявляли себя? Перед читателем раскрывает свою книгу жизни Хонос, считавшийся в Древнем Риме богом Чести. Канув в забытие на долгие века, он возвращается в этот мир, внимая его на сей раз глазами Творца.
1/8
Я слышал прежде о Возвращении. Но никогда не думал, что мне самому доведется вновь увидеть воочию мир людей, который мне пришлось покинуть задолго до его расцвета. Жизнь бога, особенно бога-близнеца, она такая… Хлипкая, что ли. Как бы вам объяснить… Вот вы помните
И эта тоненькая нить, эта струйка, что вплетена в вашу уникальную нейросеть, является одной из очень и очень многих. На человеческом языке, пожалуй, форму такую можно было бы окрестить линией, что изменяется в пространстве и времени. Слышал я мимоходом что-то про теорию измерений, это уже было после моего Возвращения. Применительно к ней, такая жизнь будет названа одномерной, как и жизнь всех прочих богов.
Наши линии прерывисты, и иногда мы приближаемся к Возвращению, но не достигаем его, так как памяти наших питомцев недостаточно. Нам, честолюбцам, надобно
История моя началась в далеком мире римлян. Помню, что впервые я начал осязать мир человеческий во времена царей, которые окрестили меня Хоносом1, рассказывая друг другу доблестные легенды о победах своих воинов-предков. Что-то вспоминается и о Карфагене, и Ганнибале, но, признаюсь вам, я был тогда еще совсем юн и жил, упиваясь собственным величием, воспетым в кровавых и жестоких схватках. Видя их мелькающие лица, я
Легионеры, легаты и преторы, великие стратеги Римской Республики (а затем и Империи) стали моими любимцами. Не мог я, несмотря на их даже самые неприятные мне слабости, не восхищаться ими, их жаждой жизни и некоей страстью, что бурлила в их крови. Моя сущность в те времена скорее походила на неистовое пламя, охватывающее бескрайние поля, выжигающее дотла все, что давало жизнь и надежду. Я пожирал, забирал, насиловал и властвовал. И мне это нравилось, не скрою. Поэтому я всегда и виделся себе злым богом несмотря на то, что считался богом Чести.
И бытие мое виделось мне вечным, ибо неискоренимыми я считал такие людские пороки как жажда власти, однако непоколебимость этих убеждений покинула этот мир вместе с Честью, когда пал Рим.
Помню последние свои мгновения в городе Ромула и Рема, грязном, развращенном и лишенном всякой надежды на спасение. Я метался по его улицам, будучи в теле какого-то плебея, голодного и потерянного. Кажется, он умирал от чумы, которой заразился из-за жуткой дизентерии в городе. Что я делал в сознании простолюдина-гончара, не представляю. Только помню, что даже и не мог переместиться в тот день в другое тело – его попросту не было. Обычно я делал некие «прыжки» по людским восприятиям, и, хотя мне было не под силу выбрать «следующее тело», я обычно мог отказаться от нынешнего. А в тот ужасный миг я понял, что выйти из разума этого низкого создания мне не удастся. Потрясение сжирало меня так же неумолимо, как поглощала смертельная болезнь тело несчастного.
Вернувшись домой после дня своих никчемных скитаний в бреду, он зашел в свою квартирку на третьем этаже инсулы2, заваленную непроданным товаром. Я, признаться, даже удивился, почему такие отличные сосуды никто так и не купил, однако затем вспомнил, что все тело ремесленника было покрыто гнойными шишками. От него все сторонились, боясь заразиться! Мне стало жаль его, искренне жаль.
Затем, когда он опустился на вшивую постель и погрузился в свои бредовые фантазии, меня настигло еще более страшное осознание: мысль о Хоносе пришла к нему вовсе не в здравом уме. Я стал плодом его больного воображения, придя к гончару в этих видениях! Видимо, он вспомнил что-то из родительских сказок, что слышал в своем далеком детстве…
Мое не-бытие наступило так же внезапно, как и появление в мире человека. Я погрузился во что-то наподобие летаргического сна, из которого моя сущность то и дело норовила вырваться. Однако же, несмотря на нашу сильную энергетику, это было не так легко.
