Молодой человек лишь давал выход своим жизненным силам. В солдаты он не готовился, точно так же, как не собирался стать проповедником. Его отец был сельским хозяином, и он тоже должен был стать сельским хозяином, в этом Оливер видел предназначение, определённое свыше. Железные тиски Сэмюэля Уорда имели мало отношения к его прилежанию. Он повзрослел, осознал своё назначение и сознательно отбирал только то, что могло ему пригодиться в городской общине, на пастбищах и в лугах. Молодой человек исправно посещал проповеди, у него обнаружилась крепкая память, он хорошо запоминал их содержание, Сэмюэль Уорд был им доволен, но этим и ограничивалось его богословское рвение, в глубины и тонкости вероучения он не вдавался. Зато в математике он стал одним из первых студентов, его в особенности увлекла геометрия, ведь без геометрии нельзя обойтись, когда имеешь дело с землёй. Он познакомился с начатками астрономии, без которой в сельских работах тоже не обойтись, но по-прежнему оставался равнодушен к логике и риторике, а его латынь стала немногим лучше, чем была в гентингтонской начальной школе. Чтобы приготовить себя для общественных дел, о чём напоминал ему перед отъездом отец, Оливер увлёкся историей, и величие и разнообразие событий, потрясавших греков и римлян, произвели на него такое сильное впечатление, что он ушёл в неё с головой. Ему попала в руки «Всемирная история», составленная Уолтером Рэйли, в которой старый адмирал и пират, славный дерзкими налётами на колонии испанцев в Америке, каждому историческому событию старательно подбирал соответствие в Библии. Студент основательно проштудировал и полюбил эту книгу, найдя в ней не разрозненные отрывки, как всякий раз отчего-то получалось на лекциях по истории, а связующую нить, которая придавала историческим событиям осмысленную цельность.
Его ум явным образом пробуждался для серьёзных занятий, но так и не успел пробудиться для них. В Сидни-Сассекс-колледже ему суждено было провести только год. Мать вызвала его в Гентингтон: внезапно скончался отец. Не успел Оливер возвратиться домой, как умер отец Элизабет, его дед. Он становился главой семьи, дома, хозяином коров и овец. На его юные плечи ложились заботы о матери и о сёстрах. Слава Богу, старшая из них уже вышла замуж, но самой младшей было только шесть лет. Предначертание свыше обозначалось само собой: не труды проповедника, не уже завлекавшее его поприще светских наук предстояли ему, он должен был пасти коров и овец, продавать мясо и шерсть и кормить большую семью.
Без сожаления склонил Оливер голову под указующий перст Провидения. Как прежде отец, он отныне поднимался со светом, завтракал ломтём хлеба и молоком, садился верхом на своего любимого повзрослевшего жеребца с белым пятном и длинной чёлкой на лбу, объезжал пастбища и луга, своим усердием удивляя соседей, которые помнили его непоседой, забиякой и драчуном, возвращался с вечерними сумерками, ужинал вместе со всеми за большим, от времени потемневшим столом и читал Библию воскресными вечерами. Сын заместил отца, и это также было предначертано свыше.
Король Яков смотрел на дело иначе. Оливеру шёл девятнадцатый год, а по королевским законам совершеннолетие наступало в двадцать один. Только в двадцать один год он имел право вступить во владение отцовским наследством, до этого в собственном доме он не являлся хозяином. Его дому, его коровам, его овцам, пастбищам и лугам угрожала опека. Опека означала только одно: владельцем его достояния становился король, его сюзерен, и в качестве сюзерена король мог делать с ним всё, что хотел. А чего мог хотеть Яков, казна которого была вечно пуста? Король хотеть мог только денег и денег. Чтобы получить как можно больше денег с опеки, чиновники придумывали всевозможные штрафы, платежи и повинности, и, когда Оливер наконец достигнет двадцати одного года и уплатит пошлину за право наследования, ему скорее всего не за что и нечем будет платить: своей ненасытностью королевские чиновники далеко превосходили голодных волков.
По счастью, Роберт Кромвель некоторое время служил мировым судьёй по выбору горожан Гентингтона и не понаслышке знал об ужасах королевской опеки. Предчувствуя близкую смерть, умный хозяин до совершеннолетия сына завещал всё своё движимое и недвижимое имущество верной жене Элизабет Кромвель, в девичестве Стюард. Конечно, столь изощрённая изворотливость его подданного очень не понравилась королю Якову. Решительно противное королевским интересам завещание было оспорено в суде. Чтобы Элизабет Кромвель, в девичестве Стюард, могла вступить в права наследования, ей, по мнению чиновников, следовало заплатить выкуп королю, который как-никак был также и её сюзереном, а сумма называлась такая, что проще было всё движимое и недвижимое имущество передать без суда королю или сжечь.
