Беззаботность Свешневой словно подстегнула комсорга: еще и дня не прошло, а уже все знают о браке Тароянца! Значит, и те мелкие бракоделы-комсомольцы, которых осуждали в «молнии» за грошовый брак, тоже знают… Игорь резко обернулся к благодушно улыбающемуся Паинцеву:
— Женя, ты у нас главный прожекторист в цехе! Так хорошо или плохо, когда по вине первого зама труд бригады стал брехней? Если хорошо, то нечего нам здесь известку нюхать, побежали дожидаться пенсии.
Скуластое лицо Жени посерело. Задумчиво, словно самому себе, он выдавил:
— Бригада Игоря работала вхолостую, экспортники сидели, потом все ломили сверхурочно.
— Серегин… — хотел вставить слово комсорг, но его никто не слушал.
— Как Гришанков смотрит на брак Вагана? — спросил комсорга Женя.
— Выгородит он Тароянца! — бросила ему Лена. — Я еще не слыхала, чтобы где-нибудь рядовой «прожектор» расписал художества руководителя-бракодела.
Неля вяло расстегнула пальто.
— Уф, жарища. Фоминский, хватит челночить глазами. Открой форточку.
— «Молнию» надо, — сдержанно предложил Женя. — Нам нечего бояться и некого.
Фоминский был поражен: такое, на комсомольском бюро, от бригадира передовой бригады цеха! Что они, умом тронулись? Сроду «прожектор» не критиковал начальство. Да если Гришанков узнает, он одним махом разгонит эту камарилью!
Тихо скрипнула дверь. Все обернулись: в проеме, оттененная ярким светом из коридора — сухая, по-стариковски сутулая фигура парторга.
По раскрасневшимся лицам комсомольцев Серегин сразу определил: разговор идет бурный. Осторожно ступая по вздувшемуся рубероиду, он прошел к эстраде. К нему тут же приблизился Фоминский.
— Андрей Васильевич, за те восемь балок они собираются на Тароянца «молнию» писать.
— На первого зама? — недоверчиво спросил Серегин.
Лицо Фоминского осенила торжествующая улыбка: конечно, Серегин не мальчишка, сейчас он поставит горлопана Паинцева на место.
— Кто у вас комсорг? — глухо спросил парторг. Его неприятно взволновала поза молодого инженера. Он с грустью вспомнил, что и перед Гришанковым Роман стоит так же: на лице чуткое внимание и готовность к моментальному исполнению. «Откуда в нем лакейское угодничество? В двадцать-то шесть лет!..»
Из полумрака выступила Лена — напрягшаяся, острая.
— Михайлов у нас комсорг. Другого не надо! — резко ответила она.
Серегин ослабил ворот рубашки, взволнованно потер шею: черт знает что творится. Делать, что ли, им больше нечего?..
Фоминский непонимающе впился взглядом в осунувшееся лицо старого мастера, на котором не было ничего, кроме страшной усталости.
— На зама «молнию»! — запальчиво крикнул Женя. — Что он, зам, царь природы, да?
Парторг внимательно выслушал. Предотвращая готовый вспыхнуть хор мнений, поднял ладонь.
— Верно, ребятки милые. Тароянц не пуп земли. Но ведь существует этакое положение — негласное, что ли? К примеру возьмем. Городская наша газета не может критиковать действия горкома и горисполкома потому, что она их печатный орган. И верно. А иначе что ж оно получится?.. Несерьезна ваша цеховая «молния».
— Андрей Васильевич, я им то же самое объяснял, — оживился Фоминский.
Женя уныло смотрел в пол: слова Серегина сбили его с толку. Он поднял вопросительный взгляд на комсорга, который торопливо ходил по эстраде. Вот Игорь исчез в красноватом сумраке, и оттуда донесся его густой голос:
— Для нас, для рабочих, Тароянц бракодел!
Его поддержала Лена:
— Андрей Васильевич, мы рабочих карикатурим в «молниях», коллектив не порицает нас за это. Почему же Тароянцу мы должны делать скидку? Где справедливость-то?
Словно приняв эстафетную палочку, Женя моментально подхватил ее мысль:
— Вот именно! Тароянца келейно разберет начальство, а рабочего выставим напоказ?
— Мы общественная организация, — напряженно звенел голос Лены. — Нас интересует моральный фактор. Что скажут нам рабочие-комсомольцы, если мы, ругающие рядовых нарушителей, умолчим вину начальника? Мы потеряем доверие не каких-то там широких масс, а наших товарищей! Как мы будем им в глаза смотреть?
Теперь Серегин был сбит с толку: столь яростного отпора он не ожидал. Точнее, не отпора, а разумности в рассуждении комсомольцев: негоже кого-то отрывать от коллектива в вопросах гласности.
— Видите, куда они клонят, Андрей Васильевич? Заговор! — натянуто рассмеялся Фоминский.
Не отвечая, парторг почесал отросшую за день щетину. У него вдруг возникло странное чувство легкости. Кажется, скинул лет тридцать пять и сидит он сейчас не в красном уголке сборочного цеха, а в скособоченном строительном вагончике, в котором они, молодые, настырные до работы плотники, частенько собирались на отчаянные собрания. Как тогда было интересно, мучительно-радостно жить, махать до изнеможения топором, на голой лесной делянке поднимать вот этот могучий теперь заводище…
— И кому все это нужно? — застегивая пальто, сказала Неля. — Домой пора.
Серегин с удивлением встретил холодный, настороженный взгляд девушки. Глаза Нели были сужены, в темных зрачках полыхнуло пугливое презрение. Старый мастер почувствовал хлестнувшую по нервам злость.
Лена спокойно предложила:
