— Я свою разницу вижу, ты свою, — мрачно ответил Сидорин.
Потной от волнения ладонью Померанцев судорожно взялся за дверную ручку своего кабинета.
В цехах только что закончилась утренняя смена. Померанцев удрученно ждал комсорга сборочного, чтобы по указанию Гора провести с ним воспитательную беседу. На душе было муторно.
Он нервно перебрал служебные бумаги — справки, заключения, постановления. Э-эх, закончить бы скорей институт, вырваться куда-нибудь повыше…
— Станислав! — громко крикнул он в стену, за которой располагалась комната сектора учета — пристанище заместителя.
Войдя, Сидорин плюхнулся на стул, вяло закурил. Валерия раздражал вид заместителя: костюм хоть и новый, но не глаженый, рубашка не белая, без галстука, курит вдобавок! Разве таким должен быть комсомольский вожак крупного завода!
— Черт знает что! — негодующе вскрикнул Валерий. — Не посоветовавшись ни с кем, взяли да повесили эту «молнию»!
— Со мной Игорь советовался. Парторг Серегин — член парткома — присутствовал на бюро. Мало?
— А со мной, Станислав? Со мной кто советовался?
— Не ори, не на базаре… Лучше ответь по совести: видел ли ты, чтобы какой-нибудь наш цеховой «прожектор» покритиковал действия руководителя? А истинно партийная борьба за дисциплину как раз должна начинаться с начальства.
— Не та тема! — налившись нервной краснотой, крикнул Валерий.
— Та. Потому что из нее, как следствие, вытекает другая — тема аврала и штурмовщины за счет рабочего человека. Не потому ли сейчас и цветет на заводе штурмовщина, что многие наши цеховые общественные организации попали под административную пяту нерадивых руководителей. Но запомни: общественность обязана контролировать деятельность администрации. Это ее основная задача, закрепленная решениями партийных съездов, стержень социалистической экономики!
Померанцев изможденно опустился на стул: Стаську опять понесло в высокие материи.
— Трудно с тобой работать.
— Не работай, — жестко усмехнулся Сидорин и дружески подмигнул вошедшему комсоргу сборочного.
Настроение у Игоря было отличное: смена прошла нормально, мастер Серегин похвалил, завтра последний рабочий день года, впереди маячат три дня праздника! Он с ходу пожал руку Сидорина. С Померанцевым поздоровался кивком, подмечая хмурую озабоченность секретаря.
— Игорь, — тонко прокашлявшись, нерешительно произнес Валерий. — Нас со Станиславом вызывал секретарь парткома. Отругал за слабую политическую работу с молодежью… Он сказал, нет, приказал нам со Станиславом побеседовать с тобой и предупредить, чтобы впредь все свои «молнии» по критике руководителей ты согласовывал с Гришанковым и его заместителями.
Померанцев похвалил себя за находку: правильно, так следует делать и в будущем — передавать слова старших, не показывая своего мнения. Меньше неприятностей. Пусть Михайлов сам решает, как поступать. И перед Горой теперь он свят: побеседовал с Михайловым? Побеседовал. Чего еще?
Игорь растерянно улыбнулся: он не ожидал такой взбучки. Ведь «молния» по-хорошему взбудоражила не только молодежь, но и пожилых рабочих — люди почувствовали равенство. Даже закоренелые разгильдяи и те поняли, что спрос со всех одинаковый.
— Валера, ты думаешь, мы отсебятину напороли? — пересохшими губами прошептал комсорг. — Что я, пацан? Не понимаю, как такие дела делаются?
— Игорь! Ты, может, и понимаешь, но понимаешь свои балки. А Гор — весь завод!.. У каждого свой уровень профессиональной ответственности. И каждый прежде всего должен отвечать за свою работу.
— Что ж теперь, раз рабочий — значит, не суйся никуда? — начал заводиться Игорь, раздраженный сторонним отношением секретаря к «молнии» — передает чужие слова да еще подводит под них какие-то общие понятия.
Мрачно нахохлившийся Сидорин зло бросил:
— Ну и болтун же ты, господин Померанцев.
— Что ты, в самом деле, Станислав? — довольно поблескивая глазами, развел тонкими ладонями Померанцев. — Чем ты обижен? Тебя что-то не устраивает? Так иди и заяви об этом Александру Ефремовичу.
Но Сидорин уже не обращал внимания на радостное выражение на лице Валерия. Он обнял за плечи поникшего комсорга.
— Друже, не горюй дюже! — приподнято, слишком весело сказал он. И вдруг, резко обернувшись, засмеялся в испуганно вытянувшееся лицо секретаря.
Над проспектом вьюжила легкая поземка. У троллейбусной остановки Игорь привалился к стволу тополя, не испытывая ни малейшего желания двигаться. Сказанное Померанцевым словно выпотрошило душу. Тоска. И стыд — острый, горячий стыд жег сердце.
Внезапно в памяти его возникла сентябрьская отчетно-перевыборная комсомольская конференция, красивый лекционный зал Дома культуры. Он вспомнил свое выступление с трибуны — Стаська натолкнул! — и снова ощутил ту счастливую дрожь волнения, когда под аплодисменты шел с трибуны. А потом — как дурманящий шквал весеннего ветра — избрание членом комитета…
