И он, Джон, их брат, выгнал тогда всех к черту. По сей день ничего о сестрах не знает. Правда, рижская, младшая, та разок написала, но письмо показалось странным Джону, и он не знал, что и ответить. Как будто сумасшедший человек написал — все до слова о боге. Да о чем речь в наше время, если люди уже на Луне из термоса чай пьют? Сашка-то ее — мужик что надо. Тот человек откровенный, все ему тогда рассказал. Дело было так: приехали они, гостинцы привезли, правда, не шибко чтоб вдоволь всем, но на поддразнивание в самый раз хватило. И говорит сестра: понимаешь, Сеня, привязала я деньги к резинке на чулке, в носовом платочке, чтоб не украли в дороге, а в Москве, как пересадку делали, они у меня в сортир упали. Так что мы, брат, без копеечки теперь, и на билеты обратные даже нету. Ну что ж, Джон не куркуль, а на билеты найдет, отыщет сотню на обратный путь, своих не хватит — у людей займет, да оделит. Но ей этого мало, не за тем она сюда катила, чтоб на обратный путь побираться. У меня, говорит, дома шуба французская. Но ты, говорит, завещание не прикарманивай. А Саша, свояк, его за стенку завел и потихоньку признался, что никаких денег она не теряла и что на обратную дорогу есть у них, и даже побольше, чем требуется, а это все — комедия. Ей сотня — не деньги, рубли она не считает, а вот от тыщи не откажется. За Сашу тогда шибко обидно стало — даже заикался мужик от расстройства и неловкости. Вот какая у тебя сестренка, Джон.
Брат Иван, тот не обиделся и почти сразу же, через год с небольшим, как отца закопали, переехал из далекого города Абая к ним в деревню — в отцовский домик. Но здоровье у него и с детства неважнецкое, да еще войну прошел, да шахта угольная все соки выпила, так что жилец он был никудышный. Могилки их рядом с отцом. Раз, два, три, четыре — да, четыре: отца с матерью, Иванова и маленькая — Санькина, это сынка-первенца. После войны не удержали — голод и холод, плохие врачи… Значит, пока четыре.
Гаврик чем-то на Саньку смахивает. И на деда Семена — тоже головастый. И умный. Прямо-таки дедова фотокарточка размером три на четыре: один к одному. Гаврик-то деда должен запомнить. Вон как любит, озорник, даже прическу ладит под дедову. И что удивительно: поседеть Джон поседел, и сильно, даже до бровей достало и до усов дотянулось, а вот и по сей день ни волоска не выпало. Как вклеены. Гаврик пятерню слюнями мочит, то и дело свои волосенки поправляет, чтоб, как у дедушки, ершиком были. Молодец! «Ты иди, тебе корова языком прилижет», — подтрунивает Джон. «Да, хорошо вам тут в деревне, а у нас в парикмахерскую в очередь становись. Надоело. И тебе лижет?» — «Вот еще. У меня от старости топырком торчат, жесткие…»
Нет, волосы у него натуральные, а вот зубы — кхе!
Шли они с Гавриком по райцентру, а тот все вприпрыжку — не угнаться. Да попридержись ты, куда!
Было начало марта. Пахло размякшей щепой и конским навозом — первый запах весны. Неистребимый временем, хоть коней-то позабыли, когда и видали.
