— Не слышно, — строго сказала Марфа Андреевна. — А может, что и бывает, да ведь я пустое место. Торчу вот на огороде. Грибники, правда, проходили, да и так, налегке, тянулись. И все туда, туда… К роднику, видать.
Зинаида направила Лысуху прямиком через паровое поле. «Чистый пар» — одно название; забытая это земля — лебеда, осот, сурепка лошади по брюхо. Когда же спохватятся? Пора же, давно пора сеять озимые.
Впереди уступчато высился холм Бычий. Он просвечивался солнцем, дымился в хвойные отдушины сизовеющим паром и, казалось, гудел от распирающих его сил.
У подножия холма тропка споткнулась о сосновый, светлеющий стесами срубик. В пробитое в верхнем венце отверстие вставлен желоб. Вода скатывается в илистую рытвину с чистым, чутко отдающимся по лесу журчанием.
Сколько помнила Зинаида, родничок жил всегда, он пробивался из-под корявых ольховых корней, выплескивал оседающие по закрайкам ребристые песчинки, шевелил затеняющие его шершавые листья папоротника и растекался по всей низинке, вспаивая жирную крапиву и борщевик.
В позапрошлом году Зинаида вот так же ехала «большим кругом». Остановилась у родника, напилась из пригоршни, посидела на зыбкой, сильно прогнувшейся ольхе, осмотрелась: неприглядное место. Размытый перегной, размокшие гнилухи, зыбь. К роднику не пробьешься. Кольнуло душу: мои угодья, кто же позаботится, — устыдилась.
Через неделю пришел с топором Григорий. Расчистил площадку, поставил над родником сруб, чуть повыше вкопал лавочку. И вот узнали люди, потянулись к срубу, набили торную тропу.
Холм Бычий покат и сух.
Зинаида дала Лысухе волю, и она шла как ей легче. — торопко, клоня голову, кривулями. Из-под копыт раскатывались шишки.
Вот и взлобок, вершинная точка на всю многоверстную округу. Здесь всегда Зинаида останавливалась и смотрела по сторонам из седла. Простор, безбрежность… Родные леса, поля, круто петляющая Шача, сенокосные луга, овраги. И там и сям деревеньки, деревеньки.
Обернулась Зинаида — где-то позади Семеновка. Солнце слепило. Загородилась ладонью, взгляд пробил белесую клубящуюся дымку — на зеленом лугу спичечными коробками домики, баньки. И как будто букашка какая в проулке — Григорий, растрясает копешки. Словно домой слетала, перемолвилась, подсказала, что да как, — и сердце на месте, вздохнулось глубоко и отрадно.
Опять дала Лысухе волю, и лошадь, припадая на задние ноги, охотно и споро пошла под уклон. Где-то на середине склона Зинаида, пропуская нависшие лапы ели, пригнулась и вдруг увидела в редкой поросли ребристой осочки тускло взблескивающую текучую змейку. Она тотчас развернула Лысуху и опять наклонилась. Так и есть: муравьиная дорожка — бежали, сновали лесные трудяги туда-сюда, и те, что под гору, все с ношами, хвоинки, чешуйки лишайника, кусочки коры и сухих листьев. Где-то тут муравейник. Странно, сколько раз проезжала, ничего не замечала. У нее каждый муравейник на учете. А может быть, поселилась новая семья?
Зинаида спрыгнула и пошла вдоль бесшумного ручейка. Пройдя метров двадцать, увидала под шатром толстенной ели высокий, прильнувший к стволу и как бы наползающий на него муравейник. Собрать такое объемистое жилище за одно лето не смогла б даже самая сильная семья. Ясно, муравейник старый. «Вот так вот, хозяйка, все ездишь, смотришь, а все равно кругом загадки». Она сдвинула на бедро сумку, вытащила наклеенную на марлю карту угодий, раскрыла и среди крестиков, обозначающих муравейники, поставила еще один на восточном склоне холма Бычий.
Внизу пошли березовые и осиновые рощи, перемежаемые ячменными, но все больше овсяными нивами.
Она свернула чуть влево, надо было заглянуть в Масляну-рощу, всегда тут в реденькой траве под легкой сенью высоких берез утаивались высыпки маслят.
Лысуха шла по некошеной обочине, как всегда не зевая, пользовалась любой возможностью набить утробу. Зинаида всматривалась в мысок — и чем ближе, тем беспокойнее ей делалось, она словно бы не узнавала его: что-то в нем было по-другому, не так стояли березы, они как будто бы расступились, образовав прогалы. Топор погулял?
Прошлась мыском: так и есть — рубка! Кругом припорошенная трухой листвы россыпь свежей щепы, крошево опилок. Пенечки низенькие, слегка порозовевший срез почти у самой корневой шейки.
Насчитала восемнадцать пеньков. Березы выбраны что надо, в обхват. Дров наколется два тракторных воза, да и каких дров. Будут палить зиму, млеть, прислонясь к печи спиной, посмеиваясь, хихикая: объегорили, обвели вокруг пальца. «Нет уж, все равно разыщу. Восемнадцать берез — не охапка поленьев, в подклеть не спрячешь».
По опушке — отпечатки гусеничных траков, рваные бороздки, содранная трава, вывернутый дернок — хлысты увозили волоком.
