Тарру на вечеринке был как рыба в воде. Он хлопал мужчин по спине, обстреливал недовольные пары вульгарными шуточками и у каждого попавшегося слуги требовал выпивку. Он, как показалось Сенлину, был рожден для этого бедлама. Сенлин забеспокоился, что Тарру забудет о плане и всецело отдастся позабытой светской жизни. Но, не переставая заигрывать с окружающими, Тарру неуклонно тащил директора школы через зыбкую толпу – все ближе и ближе к цели.
Как и договаривались, Тарру провел Сенлина туда, где шедевр Огьера одиноко висел между балконными дверями. Огромный балкон, казалось, привлекал молодых щеголей и женщин в поисках приключений. Они влетали и вылетали, как ласточки из сарая. Но там, где висела картина, образовался небольшой островок спокойствия, и именно здесь Тарру наконец-то оставил Сенлина:
– Возможно, меня не будет некоторое время. Я должен еще многим выкрутить руки и заново выслушать множество старых обид. Я уже много месяцев не участвовал в таких комедиях. Будь терпелив. Глотни разок. А лучше три раза. – И на этом Тарру исчез среди массы юбок и фалд.
Сенлину показалось, что он нашел на этой вечеринке камин, и мысль неожиданно напомнила ему об Эдит. Позади него танцоры качались с неустойчивой грацией. Он же обратил все внимание на картину Огьера. Он уставился на нее, как на огонь.
Картина, как ему и сказали, была маленькая: четырнадцать дюймов в высоту и восемь дюймов в ширину. Толстая золоченая рама, удвоившая размер картины, почти затмевала ее. Стиль Огьера узнавался сразу. Девочка с косичками, в белом купальнике стояла у берега голубого водоема. Вода достигала ее лодыжек. Поодаль виднелись другие купальщики, но девочка держалась особняком. Она была главной героиней, центром картины. Она стояла спиной к зрителю. Даже не видя лица, Сенлин чувствовал ее нерешительность. Она, казалось, не могла определиться, идти дальше или остаться у берега. В свободно опущенной руке она держала яркий белый бумажный кораблик. Хотя зеркальный свет был ослепительным, от девочки падала темная тень, похожая на дыру. Она словно парила над глубокой водой. Странно и красиво…
Размышления Сенлина прервала широкая ладонь Тарру, опустившаяся на плечо. Он повернулся и оказался лицом к лицу с невысоким худощавым человеком в узком сером костюме. Отвороты его брюк были такими высокими, что открывали носки. Локон волос цвета серебра, тонкий и жесткий, как рыболовный крючок, украшал красивый лоб. Его глаза были цвета влажного цемента, а бледная, восковая кожа довершала впечатление, что перед Сенлином черно-белый отпечаток человека.
– Мистер Сенлин, – начал мужчина высоким, певучим голосом. – Как я понял, это вас следует благодарить за возвращение Тарру. Вы добились того, чего не удалось добиться с помощью дюжины приглашений. – Он стукнул каблуком и отвесил Сенлину неглубокий ироничный поклон.
– Позвольте представить его неотвратимость Комиссара Эммануэля Паунда, – сказал Тарру с более величественным и глубоким поклоном, хоть тот и показался Сенлину не менее ироничным, чем поклон Комиссара.
Сенлина предупредили, что пожимать руку сверхчувствительному хозяину не следует, так что он тоже поклонился – так искренне, как только мог. Выпрямившись, он сказал:
– У вас потрясающая коллекция, Комиссар. Примите мои поздравления.
– Да. Эта работа Огера – моя любимая. – Он произносил фамилию иначе, чем художник, через жесткое «г», и звучала она так, словно Комиссар ею вот-вот подавится. – Оценена в триста мин. – Сумма была сногсшибательная. Сенлин на эти деньги мог бы построить второе, да и третье школьное здание. – Выгодная сделка, да-да. Она удвоится в цене, обещаю, прежде чем я решу с нею расстаться. – Комиссар дотронулся до верхней губы, как будто доверил Сенлину некий секрет. Сенлин сомневался, что Комиссар настроен держать в тайне какие бы то ни было оценки своего состояния, но повторил жест. Он собирался завоевать доверие этого человека и потому согласен был изображать попугая. – Тарру говорит, вы искусствовед? – продолжил Комиссар, подавшись назад, изучая Сенлина под новым углом.
– Я написал несколько статей…
И Сенлин принялся разглагольствовать, пересыпая речь скудными доказательствами своей компетентности. Он знал достаточно, чтобы произвести впечатление опытного искусствоведа, хотя на самом деле бо́льшая часть картин, что висели на стенах, были для него в новинку. Когда Комиссар упомянул некое художественное движение, с которым Сенлин был не знаком, он решительно высказался против, назвав все движение халтурой. Такую тактику использовали его ученики из худших; они насмехались над предметами, которые не сумели изучить.
Комиссар быстро согласился:
– Я не доверяю критикам, которым все нравится. Когда все хорошо, ничто не имеет ценности. Без мусора нет золота, не так ли?
– Абсолютно верно, – соврал Сенлин. – Но эта работа, – он снова повернулся к картине Огьера, – «Девочка с бумажным корабликом» – это что-то замечательное. Особенность здешнего освещения, похоже, породила новый художественный стиль. Может, он и примитивный, но вызывающий и по-своему точный.
