Я испуганно вздрогнула и села. Прежде чем я успела это сделать, крепкая рука взяла меня за плечо, а затем и другая, поставив лампу. Меня обняли.
— Я здесь, моя самая дорогая, моя любимая, — прозвучал в темноте мягкий шепот Цезаря.
Это казалось продолжением сна, но такого голоса не было больше ни у кого в целом мире. Рядом с ним, счастливая, я забыла о его долгом молчании. Я забыла про Эвною (почему же я упоминаю ее сейчас?), забыла его безличные, властные, холодные письма. Забыла все и с радостным криком кинулась ему на шею.
— Прости меня, я не мог встретить тебя, не мог даже написать приватное письмо, ибо каждое написанное мною слово становится достоянием гласности. Но я очень рад твоему приезду. Я надеялся, что ты почувствуешь все то, о чем мне нельзя говорить открыто.
Он поцеловал меня, и это было так, будто мы с ним не расставались или разлучились лишь на миг. Правда, «миг» вместил в себя одержанные им победы, поражения недругов, гибель великого множества людей. И вот человек, совершивший все это, сидел в темноте на моей постели, пробравшись сюда тайком, как нетерпеливый любовник.
— Я уже все простила, любимый, — заверила я его.
Такие простые слова после столь долгой разлуки. Потом я протянула руку и коснулась его лица, вспомнив о том, кем он теперь стал для Рима. Я спросила:
— Мой диктатор, обязана ли я повиноваться всем твоим приказам?
— Это обязаны делать только граждане Рима, — ответил он. — Ты свободна от моей власти. Мы с тобой должны повиноваться лишь нашим желаниям.
Я подалась вперед и поцеловала его, припав к жестким узким губам; я так часто вспоминала их.
— Стало быть, когда царица Египта целует диктатора Рима, в этом нет политики?
— Нет. Что бы ни говорили мои противники, здесь действуют исключительно любовь и страсть. Это целиком мое личное дело.
— Одна любовь, никакой другой причины?
— Да, клянусь. Пригласив тебя в Рим, я дал своим врагам пищу для пересудов. У меня нет политической цели; мудрый политик никогда бы так не поступил. Твое появление возбудит зависть и развяжет языки записным ревнителям морали. — Он покачал головой. — Но мне все равно. Радость снова увидеть тебя с лихвой возмещает все потери.
Он поцеловал меня так страстно, что пропало желание продолжать разговор и сопротивляться ему. Он воспламенял во мне всепоглощающую страсть, отключавшую способность мыслить. Его гений всегда заставлял меня забыть о разуме, об осторожности и полностью отдаться его порывам.
Я пробежала пальцами по его плечам, ощущая под швом туники твердые мускулы. Он только что вернулся с войны, и солдатская жизнь выжгла из его тела все признаки расслабленности, превратив в такое же гладкое отточенное оружие, как меч легионера. В руках и плечах не ощущалось ничего похожего на нежность, зато нежны были его слова, а голос полон ласки.
Проводя пальцами по груди Цезаря, я ощущала: она больше напоминает кожаный панцирь, защищающий тело солдата, чем самую уязвимую, нуждающуюся в защите плоть. Правда, в отличие от брони, грудь его вздымалась и опадала при дыхании. Под «панцирем» билось сердце. Его дыхание участилось от моих прикосновений, потом он вздохнул и расслабился.
— Ты здесь, и все хорошо, — сказал Цезарь.
Слегка повернувшись на краю постели, он взял мое лицо в обе ладони и долго — так долго, что я почти растерялась, — рассматривал мои черты в тусклом свете лампы. Казалось, его темные глаза ищут в глубине моих нечто, пребывающее за пределами зрения.
— Да, это воистину она, — наконец произнес он.
«Кто? — хотела я спросить. — Какая „она“?»
Как жрец, воздающий почести божеству, он склонился и по очереди поцеловал мои плечи, затем ключицы, потом добрался до ложбинки на шее. Губы его были легки, их касание ощущалось как порхание крыльев бабочки, и кровь рвалась им навстречу. Один, два, три раза он целовал ложбинку, с каждым разом все дольше, пока не впился в нее губами с жадностью, вызывая во мне почти болезненное желание. Я откинула голову; мое тело вожделело большего. Мне хотелось, чтобы поцелуи продолжались вечно, и сама я не в силах была оставаться безучастной.
Я повернула голову, принялась целовать его шею, подбираясь к уху, и пробежала пальцами по спине. Туника! Нужно избавиться от нее, она стоит между моими руками и его плотью — его чудесной плотью, которой я жаждала коснуться. Я потянула ткань, пытаясь стащить ее. Цезарь приостановил ласки и тихо рассмеялся.
— Я счастлив угодить тебе, — молвил он. — Но не хотел бы иметь полководца, так рвущегося в бой. Если начать атаку раньше, чем готовы войска, сражение можно проиграть.
— А ты не готов к сражению? — спросила я.
Я смутилась и оставила его рукава в покое.
Цезарь поцеловал меня в губы.
— Мое сладкое дитя, это же не сражение. Боги свидетели — ничего похожего!
Он слегка подался назад, нежно развязал тесемки на плечах моего платья, склонился и стал целовать обнажившиеся груди с возрастающей страстью, доводя меня до безумия. Я прижала его к себе и увлекла на подушки. У него вырвался хриплый глубокий вздох, сердце забилось чаще.
— Туника, — пробормотала я.
