— Есть очень хорошее средство, — сказал Пискунов.
— Какое?
— Мыть на ночь холодной водой ноги. Говорят, помогает.
— Да? — Жорик заинтересовался. — Пожалуй, попробую.
Чтобы скоротать время, решили поиграть в предложенную Семкиным игру, которую тот сам изобрел и Пискунова в нее втянул. Игра была такая: раскладывались на столе полученные редакцией письма, и надо было, не раскрывая конверта, угадать, кто на что жалуется. Оба угадали — ничья, один угадал, а другой нет — проиграл, щелчок цо лбу. Жорик словно сквозь бумагу видел, настоящий талант открылся у человека, а у Пискунова шишка на лбу на глазах росла. Спасло то, что Сем-кин отшиб себе палец. Из-за производственной, так сказать, травмы решили игру отложить. Однако Михаил, азартная натура, подумал: дай-ка попробую еще раз. И угадал. Встал половчее, сосредоточился. Семкин побледнел, с кривой усмешкой подставил лоб. Понадеялся на субординацию, что он начальник. Напрасно понадеялся: от сокрушительного щелчка голова качнулась.
— Что же ты меня так щелкаешь! Идиот! — заорал Жорик, хватаясь за зеркало. — Ты кого щелкаешь? Я заведующий редакцией! Псих несчастный! Лечили, да, видно, не долечили.
— Жорик, но это же игра… — оправдывался Пискунов смеясь.
— Я вам не Жорик, а Георгий Иванович, прошу запомнить! — Семкин смачивал водой из графина платок и делал примочки. Заговорил скрипучим тоном через губу: — Оказывается, Пискунов, у вас еще не закончилась история с инцидентом в читальном зале. Приходили тут, интересовались насчет вас. Что за личность. И вообще…
— Насчет меня? — Пискунов обомлел. — Кто приходил?
— Они и приходили. Оттуда, — показал пальцем вверх. — А я еще поручился, сказал, наш человек. Работает по заданию высшего руководства над детективным романом, а зря. Грохнул шкаф с политической литературой, да еще над классиком надругался.
— Жорик, ну ты же знаешь, я сгоряча, на нервной почве… — мучился Пискунов. — А может, еще и валерьянка меня возбудила, целый пузырек…
— Только не надо меня путать! — холодно оборвал Семкин. — Валерьянку ты уже потом выпил. Больно горячий, смотри, как бы не охладили. Почему, думаешь, политических на Север отправляют отбывать срок? Чтобы охладить. Ох плачет по тебе, Мишка, тюрьма!
— А откуда ты знаешь про классика? — Только сейчас дошло. А он-то думал… никто…
Семкин обошел молчанием зловещий вопрос. Жалкий, покаянный вид Пискунова удовлетворил мстительное чувство по поводу щелчка, Жорик смягчился.
— Ладно, может, и пронесет. На всякий случай придерживайся такой версии: мол, книга тяжелая, выскользнула из рук на пол — плашмя, понял? Что и в мыслях не было — надругаться. Слушай, старик, — продолжал Семкин, переходя на деловой тон, — ты же имеешь редкий шанс. Вопрос стоит так: или — или. Понравится роман Илье Спиридоновичу — считай, что вхож в высокие сферы, ногой везде будешь дверь открывать. А если нет, или, не дай Бог, не успеешь… Ну тогда… Мы же взяли торжественное обязательство — выдать к юбилейной дате. Да еще нужно время, чтобы издать. — Семкин озабоченно хмурился..
— Взяли… торжественное обязательство? — Михаил повалился на диван, заговорил срывающимся голосом:
— Жорик, ну я же стараюсь, пробую.
— Да не пробовать надо! Одна попробозала, тройню родила! Писать надо. Когда конкретно закончишь? — И вдруг Семкин повернул лицо, глаза, как из холодильной камеры. — Подожди-ка,
— Да нет. — мямлил Михаил, язык у него заплетался. — Кое-что уже отнес в издательство. Черновой вариант, — соврал со страху. — Работаю пока… Хвалили…
— Что же ты меня пугаешь, голову морочишь! Значит так. Вот тебе еще неделя, чтобы рукопись лежала здесь, на столе. Соберем общее собрание коллектива, обсудим. Возможно, будут критические замечания, чтобы успеть исправить. Кстати, Илья Спиридонович собирается тебя вызвать, хочет познакомиться с автором, так что готовься.
Пискунов взъерошил волосы и стал неверными шагами мерить кабинет. Повалил стул, споткнулся об него и сам упал. Лежал, растянувшись во весь рост, вставать не хотелось. Подумалось: вот так бы лежать и лежать всю жизнь, а еще лучше взять и умереть.
— Мишка, встань, чего ты разлегся на проходе, — бросил Семкин.
Михаил усилием воли заставил себя подняться. Плюхнулся на диван, сильно, до хруста стискивал пальцы, старался унять нервную дрожь. «Боже мой, Боже мой! Да что же это такое?» — бормотал.
А Жорик, похоже, опять что-то раскопал среди бумажных россыпей. Вздрагивал от смеха, взвизгивал.
— Мишка, слушай ты, балда! Помнишь, я тебя из командировки вызывал? Юмор и сатира. Некий пРидурок по фамилии Захаркин, водитель автобуса, это из десятой автобазы, объявил лежачую забастовку: победа или голодная смерть! А сейчас по Повой. Опять бастует.
— Ненормальный? — спросил Пискунов рассеянно, весь во власти мучительных переживаний. — Чего же он хочет? — поинтересовался вяло.
