— Приду, приду, — сказал Захаркин. — Святое дело. — В голове у него, похоже, просвежело, прояснилось. Сел на кушетке, улыбчиво страхделегата разглядывал. Проговорил, почесывая шерстяную грудь: — Надысь такую историю слышу: тут у нас две старушки живут, лет обеим по девяносто. И вот одна другой высказывает свою задумку: чего мне больше всего хочется, сестрица, так это посмотреть, как я буду смотреться в гробу. Ну уложили ее, убрали цветами, все как положено. Фотограф — щелк, щелк, уже хотел уходить, а она поднимает голову: «А когда карточки будут готовы?» Мужик чуть не грохнулся.
Маша не выдержала, фыркнула. И поплатилась за утрату бдительности. Забастовщик страстно ее Ущипнул. В следующий миг она оказалась в железных лапах молодого питекантропа. Мелькнули принадлежности дамского туалета цвета осеннего неба. Визжала, дрыгала ногами, пыталась даже кусаться, ибо ощутила всю унизительность этой сцены, а главное, в присутствии постороннего. Оба рухнули на кушетку, ответившую привычным старческим кряхтением.
Сидор Петрович вынужден был вмешаться, но и вдвоем они не могли справиться: Захаркин был силен, как слон.
— Под мышками пощекочите! — советовал он Маше, отдирая от нее хулигана.
— Чем же я пощекочу, руки держит…
— Ишь, подсуетилась, — шипел заместитель ядовито. — На балкончик она залезла! Да еще по ниточке! Могла упасть. Хороший пример для подрастающей смены. Дура набитая!
— От дурака слышу! — шипела в ответ.
Наконец изловчилась, пощекотала — Захаркин дернулся, завизжал на весь дом, выпустил. Растрепанная, красная, страхделегат вскочила, и — раз — влепила пощечину. Рука у нее — о-го-го! Захаркин качнулся, с кривой ухмылкой откинулся на кушетке, потирал ушиб.
— Так… За хорошее отношение да по морда-са-м! А тоже разговорчики, обещалочки! Такая, значит, у нас любовь! Жениться на ней хотел…
— Нечего с ним церемониться, увольнять и все! Да от него же сивухой разит. Чувствуете?
— У меня нос заложен.
— Вечно у вас что-нибудь заложено!
— Что ты сказала, я не расслышал? Ах ты курица! — Захаркин двинулся головой вперед.
— Прочисти уши, бугай рогатый! Нажрался водки, хулиган! Нужен мне такой муж, как собаке пятая нога! А вот тебе еще на закуску! — Маша сделала стремительный выпад. В следующий момент Захаркин летел кубарем, на ходу сшибая стол и стулья. Дала выход накипевшей обиде сполна.
Сидор Петрович бегал вокруг, призывая не отклоняться от регламента, соблюдать процедурную чистоту.
Захаркин сидел на полу, всхлипывал, потирал затылок.
— Нет, за что она меня оскорбила? В душу плюнула и ногой растерла.
— Чем же она вас так уж оскорбила? — сомневался заместитель.
— Ничего себе! Головой об стенку… члена профсоюза! Вон даже вмятина осталась! — Захаркин провел по стене ладонью. Штукатурка и в самом деле отлетела. — А я еще подумал, как вы пришли… — Забастовщик шумно высморкался. — Думаю, ну все, берусь за штурвал… Да неужто, думаю, можно допустить такое, чтобы из-за меня весь родной коллектив… квартальной премии лишился… — Захаркин всхлипнул. — А теперича…
Вот оно как повернулось. Сидор Петрович смотрел с укоризной, досадовал на себя, что не рассказал про обезьян, упустил возможность. Маша мучилась угрызениями совести. Захаркин лег на кушетку пузом вниз, чесал себя пяткой. Наступила тяжелая пауза.
И вдруг послышались странные булькающие звуки — такие звуки насморочного характера издает водопровод, когда вода с силой вырывается из крана вместе с воздухом, — это смеялся председатель комиссии. Даже рот ладонью зажимал, так его разбирало. Заговорил, лукаво прищуриваясь и довольно потирая руки:
— Захаркин, тогда так, есть такое мнение… Что если мы вам подкинем, а? — дружески-фамильярно хлопнул забастовщика по голой спине. — Помощь на лекарства, на всякое такое… Со здоровьем ведь неважно, неважно? — хохотнул, подмигивая. — Ну-ка, сознавайтесь!
— Житуха такая пошла, хрен его дери! Все на нервах. А сколько?
— Ну рублей двадцать, за счет профсоюза. Вот и прекрасно! Завтра же на работу!
Идея была проста и гениальна: материально поощрить забастовщика. Захаркин, однако, энтузиазма не проявил, продолжал чесать себя пяткой.
— Так… Хотите за двадцатку купить, за две красненьких? А что мне делать с вашей двадцаткой? С бабой в ресторан сходить, доложить своих пять бумажек…
— Слушайте, выбирайте выражения! — крикнул, срываясь, представитель администрации. Сидор Петрович был сильно разочарован, а главное, почувствовал полную беспомощность перед каменным упорством забастовщика. Хватит нянчиться, всему есть предел. Распахнул дверь на лестничную площадку, где трибунарии маялись от безделья.
Объяснять им ничего не надо было. Шумно гогоча, ввалились в комнату, расположились подковой. Старшой дал команду:
— Взвод! На плечо! — Вскинулись мощные динамики и нацелились на кушетку. Труба проиграла боевую тревогу.
Забастовщик вскочил, дико озираясь, как бы собираясь куда-то бежать, но мощный хор голосов пригвоздил его к месту.
