— За побег. — Сильно заволновался, вспоминая. — Бежал.
— Из тюрьмы? — ахнули восторженным хором.
— Из универсального магазина. Они гнались за мной… Манекены! Загнали в анатомичку…
Тут ввалились санитары и посетителей вытолкали в шею, не дали развить интересную тему. А спустя минуту явился врач. Был он свеж, румян, гладко выбрит и в халате не с неопрятными пятнами и подтеками, а в чистом, тщательно выглаженном. Двинулся к Пискунову с восторженным лицом, раскинув объятия, они расцеловались. От психиатра пахло духами. Он возбужденно втиснулся губами в ухо:
— Вы меня очень выручили, как раз вовремя. Сейчас я вас познакомлю с профессором, хочет провести эксперимент. — Сам он, видно, волновался.
Подбросил историю болезни и стал ею жонглировать, а потом, как мячик, поддал ногой неосторожно — история улетела в окно. Лепетал растерянно: как же быть, как же быть?
— Да не расстраивайся, — сказал Пискунов. — Крикни в окошко, чтобы принесли. — Тот так и сделал. И действительно, скоро принесли. И тогда Пискунов спросил с грубоватой прямотой: — Слушай, Вася, только откровенно, болеешь давно? С головой у тебя что-то не того…
Тот был застигнут врасплох, забегал, засуетился, сел на стул, зашебуршился:
— Вас, так сказать, интересует — что?
— Не юли, слушай. Я спрашиваю: давно этим страдаешь? — покрутил пальцем возле виска.
— С тысяча девятьсот семнадцатого года, с февраля, как раз накануне буржуазной революции. Я был тогда еще в виде родителей, папы и мамы.
— Туфли жали или гвоздик высунулся? — допрашивал Пискунов строго.
— Кирзовый сапог! — погрустнел психиатр. — Наступил на булыжник каблуком до крови. А вождь мне и говорит: Вася, ты идешь на подвиг во имя светлого будущего, поэтому целуй знамя! Нога болит, но все равно схватился за древко, подпрыгнул и поцеловал прямо в середину красного цвета. Оказалось, рожа какого-то пролетария из первых рядов. Еще и по шее схлопотал: не за то схватился, за что надо, а я откуда знал.
— Сознание у тебя какое-то путаное! — уличал Пискунов. — Во-первых, кто это был на самом деле, папа или мама? Кто схватился-то?
— Мама, — стыдливо признался врач. — Они в тот раз познакомились и полюбили друг друга. Но это уже после. Их потом расстреляли, я едва успел родиться… Только успел, и вот…
— Так и говори — психическая травма, плетешь невесть что!
«А может, и моих родителей так же?», — вдруг приоткрылось Пискунову.
Оба умолкли, думая каждый о своем. В этот момент дверь распахнулась и держа над собой тяжелую прекрасную голову, окруженную божественным нимбом, который если и не был виден, то лишь по причине дневного света. Вокруг клубилось серебро волос, стекало на белоснежный халат. Лечащий врач подскочил, изогнул стан.
— Это он, я вам докладывал. Шизофрения, навязчивые идеи, впадает в депрессию. Словом, весь букет!
— Отлично, отлично! Ну что ж… Весьма! — одобрил.
Вокруг божества порхали как бы ангелочки с крылышками — студентки. Одна шепнула другой:
— Нинка, это же тот самый, который ожил! Он мне еще там, знаешь, понравился как! Такой миленький, прямо хоть сейчас бы…
— А как же ты определила, что живой? Ну, Маша!
— Дурочка! — Что-то зашептала в ухо, обе покраснели и захихикали, поглядывая на Пискунова, стараясь привлечь внимание.
А бархатистый голос, привыкший к аудитории, рокотал:
— Итак, в качестве наглядного пособия возьмем хотя бы этого больного. — Указкой очертил контуры Пискунова, потыкал палочкой. — Ну, как мы себя чувствуем? — Коснулся плеча барственно-пухлой ручкой, но ответа не получил, Пискунов не принял тона, молчал.
— Он играет в шахматы, — подсказал Василий Васильевич.
— Ах вот как! Очень мило. И кто же мы? Очевидно, чемпион мира, не так ли? — Повел весело прищуренным глазом в сторону слушателей. — Эйве, Капабланка, Алехин? Который же? — Прятал улыбчивость.
— Ну зачем же так далеко, — сказал Пискунов. — Я Анатолий Карпов.
Тотчас, как, видимо, и было задумано, появились шахматы, и профессор, призывая внимательно следить за поведением пациента, сделал первый ход. Эксперимент, похоже, в том заключался, чтобы показать величину дистанции между тем, что маниакальный больной думает о себе сам, и что он есть на самом деле. Тут Пискунов весьма невежливо повернулся к профессору спиной и попросил следующие ходы диктовать, чем неприятно того удивил. Игра, однако, продолжалась. Теперь все не отрываясь следили за ее ходом: такое не часто увидишь. Не прошло и трех минут, как профессор получил мат. Он побледнел, но не растерялся, прокомментировал с достоинством:
— Вы видите явное отклонение от нормы, что является следствием обостренного течения болезни. Элитус формус контралиум!
