Живя в общине, в окружении стольких людей, я чувствую себя одиноким. И мне это нравится. Труд до отупения, когда все движения доведены до автоматизма и тебе плевать на своё будущее. Живёшь одним днём. Но, наверное, впервые в жизни я счастлив по-настоящему. Хотя физически работать тяжело, это лучше, чем ползать на брюхе по грязи с винтовкой, красться и убивать людей. Я приношу пользу. Пожинаю, как говорит священник, плоды своего труда.
Вместе со мной на фермах трудится и Штырь. Хотя вслух я зову его по имени, неприязнь к нему я не смог преодолеть. Мужик он не разговорчивый, угрюмый, да это и понятно, при его-то внешности, но хотя Эльза сказала, что не видит в нём опасности, гнили, как она говорит о предателях, что-то заставляет меня быть настороже. Будит прежние инстинкты. Хотя работает он хорошо. Не халтурит. Быстро взрыхляет землю или носит воду для полива. Живёт тоже здесь, в ангаре. Напросился. Сказал, что в самом монастыре, из-за своего уродства, будет чувствовать себя неуютно, а здесь народу поменьше. Так и живёт в наспех сколоченной каморке. Изредка приходит на службы в церковь. Николаю помогает. Ничем не выделяется. Да и чёрт с ним!
Настоящей отдушиной для меня стали конюшни. Как бы я не устал, но вечером я всегда навещал Бурана, угощая коня припасённым с обеда кусочком черствого хлеба или настоящим гостинцем – пойманной крысой.
Наградой становилась возможность погладить жеребца. Я даже научился ездить верхом. А ещё мне перестала сниться Машенька и я больше не вскакиваю в холодном поту среди ночи. Мне даже удалось наладить некий нейтралитет с Ксенией. Мать Авдия перестала относиться ко мне как к врагу. Скорее, я стал для неё некой разновидностью домашнего животного, приносящего пользу. Например, злым псом, который вроде как нужен во дворе частного дома для охраны, но к которому никогда не привяжешься. Меня это тоже устраивает.
Перебирая в голове мысли, я не сразу реагирую, когда меня окликают по имени.
– Сергий!
Я, перестав переливать воду из колодца в деревянную бадью, поворачиваю голову и смотрю на Авдия. Мальчик стоит в метре от меня. Как всегда, одетый в залатанную, но хорошо перешитую из взрослой телогрейку. В руке он держит маленький свёрток.
– На, – он протягивает мне что-то завёрнутое в бумагу.
– Что это?
– В трапезной дали, – отвечает малец, – сегодня мы праздновали именины, всем раздали торту.
Я разворачиваю гостинец. На ладони у меня оказывается горбушка чёрствого хлеба, намазанная сверху тонким слоем засахаренной сгущёнки. Белое на чёрном. Действительно похоже на торт.
– А ты? – спрашиваю я. – Съел свой кусок?
– Угу, – врёт мальчик, – младшим по два давали. Я один тебе приберёг.
Я усмехаюсь.
– Ты же знаешь, что обманывать старших нехорошо.
Авдий смотрит на меня темными глазами.
– Это грешно?
Я киваю.
– А если во благо? – не сдаётся малец. – Что тогда?
– Ты же сам знаешь ответ.
Авдий глубоко вздыхает, видимо пытаясь решить сложную задачу и уложить всё в голове.
– Давай сделаем так, – я разламываю хлеб пополам и протягиваю кусок мальчику, – сделаем вид, что ты мне ничего не говорил, а просто угостил. Договорились?
– Да! – глаза мальчишки загораются, а обветренные губы трогает лёгкая улыбка.
Мы жуём засохший и отдающий плесенью хлеб не торопясь, смакуя каждую крошку и наслаждаясь тишиной морозного дня. Горбушка горчит, но мне кажется, что это самое вкусное лакомство, которое я пробовал в жизни.
– Скажи, – начинает Авдий, – это похоже на настоящий торт?
– Ну… – тяну я.
– Только правду, – настаивает пострел, – я же никогда не ел настоящий.
– Если только очень отдалённо, – отвечаю я, – представь торт, называется «Прага». Такой круглый, как каравай, темно-коричневый, со светлыми слоями крема внутри. Горечи нет совсем, мягкие сладкие коржи. Ты его ешь, а он тает во рту. Прям слюнки текут. Ммм… Объеденье! Я бы целый сейчас съел!
– Один?! – восклицает Авдий. – Да ладно тебе!
– Ну, с тобой бы точно поделился, не стал бы в одно рыло хомячить! – я слегка тычу мальца кулаком в плечо.
Он смеётся. Раскатисто. Задорно. Я ловлю себя на мысли, что если посмотреть на нас со стороны, то можно подумать, что это мой сын. Наверное, я так себя и чувствую по отношению к нему.
– Ну всё, нам пора. Беги, а то мать заругает! – я подталкиваю пацана к виднеющемуся метрах в пятидесяти от нас ангару.
– Нее… – тянет он, – она сейчас у Николая, они решают, как лучше провода тянуть к новой теплице. Он ворчит на неё всё время, что она с овощами своими уже достала его. Энергии и так на всех не хватает.
– Так, и нам есть тоже что-то надо, – вворачиваю я.
– Да, ужж, экономить приходится, я слышал, хотят урезать порции, народу слишком много. Особенно те скитальцы, которые к нам в этом месяце пришли.
– Думаю расширять хозяйство придётся, – мы разговариваем как заправские фермеры, на равных, – а то всех не прокормить.
– Я не хочу всё время в земле возиться, – неожиданно заявляет Авдий, – надоело.
– А кем ты хочешь стать?
– Ну… – малец заглядывает мне в глаза, – ты же маме не расскажешь, точно?
– Клянусь! – я кладу руку на грудь.
