По толпе катится неодобрительный ропот. Люди искоса глядят на сопляка. В этот момент к ним подбегает запыхавшаяся мать.
– Авдий! – выпаливает она. – Как ты посмел ослушаться меня?!
Женщина замахивается, намереваясь отвесить мальчишке подзатыльник, но её руку перехватывает старуха.
– Ксения! – неожиданно рявкает она. – Сколько раз тебе говорить, что это не метод!
Женщина, глядя на старуху и тщетно пытаясь вырвать ладонь, обиженно тянет:
– Эльза, а как его ещё приструнить? Совсем от рук отбился, как… – женщина замолкает и, помедлив, добавляет: – муж погиб.
Старуха разжимает пальцы. Гладит мальчишку по голове.
– То моя вина была, не смогла выходить, не удержала.
– Не кори себя! – спешит ответить Ксения. – После того боя с летунами многих господь к себе призвал. Значит, такова его воля!
Эльза кивает, затем оборачивается, окидывает взглядом людей в притихшей толпе. В этот момент звонарь на колокольне, с криком: «Вижу их!» – ударяет в колокол. Над монастырём разносится печальный перезвон, эхом летящий по руслу Москвы-реки.
Эльза переводит взгляд на возвышающуюся, метрах в пятидесяти от неё, величественную церковь, построенную из красного кирпича, затем вздыхает и, бросив: «Я скоро приду», – направляется к церкви.
Люди смотрят ей вслед и тихо, так, чтобы Эльза не расслышала, вновь о чём-то возбуждённо переговариваются друг с другом…
Застыв на пороге храма, старуха мнётся, переступая с ноги на ногу, и, глубоко вдохнув, точно перед прыжком в омут, заходит внутрь. Пройдя с десяток шагов, Эльза замирает, видя, что на полу церкви, раскинув руки и что-то шепча, лежит отец-настоятель. Рядом с ним валяется деревянный посох – толстая, обожжённая до черноты, сучковатая палка, покрытая непонятными письменами, с грубо вырезанным навершием в виде креста. Скрипящему, как несмазанное колесо телеги, голосу старика вторит шипение развешанных по стенам нещадно коптящих масляных лампад, чей тусклый свет порождает смутные тени под высоченным сводчатым потолком.
Постояв с минуту, старуха, наконец, решается побеспокоить отца-настоятеля.
– Отче! – тихо произносит Эльза. – Прости мне дерзость мою!
Но священник, тихо повторяя слова молитвы, продолжает лежать, раскинув руки, точно пытаясь обнять кого-то невидимого.
Внезапно старик перестаёт молиться. В храме на несколько секунд воцаряется мёртвая тишина.
– Он говорил со мной, пока ты не пришла! – сердится священник, продолжая лежать на полу.
– Отче, – продолжает старуха, – его везут, надо приготовиться, время начина…
– Оставь пустое! – слышится в ответ. – Не о том думаешь, сестра!
Игумен, повернув голову, вперивается карими, поразительно ясными для его возраста глазами в лицо старухи.
– Ты тоже чувствуешь это? – спрашивает священник, начиная, кряхтя, вставать с пола.
– Уже скоро, – отвечает Эльза, быстро пройдя вперёд и поддерживая игумена за руку, – грядут перемены.
– Уверена? – хмурится отец-настоятель, опираясь на посох.
Эльза кивает.
– Помнишь, я как-то с тобой говорила, правильно ли мы тогда истолковали знаки? – старуха вопросительно смотрит на игумена.
– Ты истолковала, – поправляет священник, идя к выходу. – Я привык доверять тебе, твоему чутью!
Старуха улыбается.
– Не все так считают, ты же знаешь, что люди говорят меж собой, что это всё от лукавого.
– Не смей поминать его имя в доме божьем! – злится священник, ударяя посохом об пол. – Не им решать, что богово, а что бисово! Мне! Ибо я их поводырь в этом мире, который они сами и загубили! Слепцы!
Опираясь на руку Эльзы, отец-настоятель выходит из храма, задирает голову и, прикрыв глаза ладонью, щурится от яркого солнца.
– Хороший знак, – шепчет игумен, – давно я такого светоча не видывал, давно… Ну, идём, сестра, – старик смотрит на Эльзу, – познакомишь меня с нашим, как я искренне надеюсь, новым братом.
