«Лейкин принадлежит к числу писателей, знакомство с которыми весьма полезно для лиц, желающих иметь правильное понятие о бытовой стороне русской жизни… Это материал, имеющий скорее этнографическую, нежели беллетристическую ценность»М. Е. Салтыков-Щедрин.
Клевъ на уду.
— Спасибо.
— Ну, какъ сегодня?
— Плохо. День ото дня хуже. А вѣдь весна. Весной должна рыба ловиться. И ума не приложу, съ чего это. Сначала думалъ, что черви у насъ плохи. Червь навозный — онъ не годится, онъ толстъ и жиренъ. Его только щука хватаетъ, а окунь и ершъ обѣгаютъ. Но сегодня ходилъ на генеральскую дачу и тамъ подъ камнями отличныхъ червей нашелъ: тоненькихъ, веселыхъ. Этихъ всякая рыба должна обожать. Такъ и вьются на крючкахъ… А вотъ поди-жъ ты, все равно не клюетъ. Вода свѣтла и тепла — вотъ она штука-то въ чемъ.
Старикъ Миней подмигнулъ глазомъ, вытащилъ изъ воды удочку и, показывая червя, продолжалъ:
— Вотъ онъ, червь-то! Играетъ. Червь играетъ, а рыба не клюетъ. На муху-бы половить — мухъ еще нѣтъ.
— Жаль, что не ловится. А я было тоже хотѣлъ попробовать половить, — сказалъ молодой человѣкъ въ студенческой фуражкѣ и въ пиджакѣ, изъ-подъ котораго виднѣлась бѣлая вышитая по подолу красной бумагой рубаха съ косымъ, тоже вышитымъ воротомъ.
— Что-жъ, попробуйте. Попробовать не устать стать.
— Да ежели не ловится-то.
— Нельзя сказать, чтобъ ужъ совсѣмъ не ловилась. Ловится, но плохо. А на ваше счастье, можетъ быть, и хорошо заловится. Вѣдь это нельзя такъ… Кому счастье… Теперича рыба вотъ какъ… Сдѣлалъ, къ примѣру, утромъ или днемъ человѣкъ кому-нибудь хорошее, доброе дѣло, — помогъ чѣмъ-нибудь, или такъ на путь истинный наставилъ, — этотъ человѣкъ смѣло вечеромъ уди: ему будетъ удача. И не хочетъ окунь клевать, а заклюетъ, насильно заклюетъ. Это ужъ я сколько разъ замѣчалъ.
— Ну, я, положимъ, насколько помнится, сегодня никому никакого добраго дѣла не сдѣлалъ, — отвѣчалъ молодой человѣкъ…
— А ученика-то своего, гимназиста, на путь истинный наставляли, науку ему твердили.
— Ну, это я по обязанности, по найму, за деньги.
— А то, можетъ быть, нищему старенькому и убогенькому копѣечку или краюшечку хлѣба подали отъ чистаго сердца.
— Нѣтъ, сегодня нищій не попадался.
— Вотъ то-то и дѣло, что въ наши мѣста нищіе не заходятъ. Живемъ мы отъ деревни далеко, стало-быть нищимъ и не расчетъ къ намъ заходить. Тамъ въ деревнѣ подъ каждымъ окномъ что-нибудь да сунутъ, смотришь, оно и наберется, а сюда къ самъ на заводъ онъ изъ-за одной горбушки долженъ идти, — ну, и не расчетъ. А какая это чудесная примѣта: подать нищему, а потомъ удить. Всегда удача. Вотъ около Троицы лещи начнутъ въ каменьяхъ тереться и икру метать, такъ я нарочно буду на деревню ходить съ копѣечками, да нищихъ отыскивать. Когда лещъ икру мечетъ — онъ глухъ и слѣпъ. Ежели счастья Богъ пошлетъ, то мережкой или сѣткой можно много лещей поддѣть. Что-жъ, садитесь да закидывайте удочку-то.
— А вотъ сейчасъ червя насажу, — сказалъ молодой человѣкъ и сталъ приготовлять удочку.
Вечеръ былъ прелестный, теплый. Заходящее солнце пылало краснымъ заревомъ. Вдали, въ лѣсу, куковали кукушки, щелкали соловьи.
— Самое соловьиное время теперь, — сказалъ Миней. — Тутъ-то они и надсажаются насчетъ пѣнія, когда черемуха начинаетъ зацвѣтать.
— Ну, кукушки тоже… — отвѣчалъ молодой человѣкъ.
Миней махнулъ рукой.
— Ну, что кукушка! О кукушкахъ не стоитъ и разговаривать. Самая поганая птица, — сказалъ онъ.
— Отчего?
— Оттого, что она лѣшему праведница. Она лѣшаго потѣшаетъ.
— Ну, вотъ… Ты ужъ наскажешь…
— Хотите вѣрьте, хотите нѣтъ. Лѣшій другихъ птицъ и не слушаетъ, кромѣ кукушки. Она одна изъ пѣвчихъ птицъ грѣшная — одну ее онъ и слушаетъ.
— Отчего-же кукушка грѣшная птица?
— Оттого, что озорница, воръ-птица.
— И про сороку говорятъ, что сорока воровка.
— Сорока все не то. Сорока у человѣка воруетъ, а кукушка среди своей братіи птицъ первый разбойникъ. Кукушка между птицъ, все равно что кулакъ-мужикъ на деревнѣ. Разоритъ семью и домъ у ней отниметъ. Вѣдь кукушка сама себѣ гнѣзда не вьетъ. Она прилетитъ къ чужому гнѣзду, выгонитъ птичку, выброситъ ейныя яйца, а сама въ гнѣздо ея и сядетъ.
— Да что ты! Неужели?
— Да неужто вы этого не знаете! Даже мертвые языки знаете, обучаетесь, какъ мертвецы промежъ себя разговариваютъ, а этого не знаете! Кукушка первый злодѣй у птицъ. Это не я одинъ вамъ скажу. Вы прочтите въ книжкахъ-то. Тамъ навѣрное сказано.
— Можетъ быть. Дѣйствительно, я естественными-то науками не занимался. Я юристъ.
— Да и я не занимался, однако, знаю. Кукушка самая грѣшная птица и грѣшнѣе ея нѣтъ.
— Ну, ежели такъ сказать, то и ястребы…
— Что ястребъ! Ястребъ только убьетъ птицу, убьетъ и съѣстъ, а кукушка въ горести оставитъ птичку неповинную, семью у нея и домъ отниметъ, родъ ея прекратитъ. Это хуже. Вы поплюйте на червяка-то, а потомъ закидывайте удочку.
— Зачѣмъ? Развѣ рыба плевки любитъ? — задалъ вопросъ молодой человѣкъ.
— Это не для рыбы дѣлается, а вы отъ нечистой силы отплевываетесь. Черезъ это она мѣшать лову не будетъ.
— А развѣ нечистая сила мѣшаетъ?
— Хорошему дѣлу нечистая сила всегда помѣха.
— А почему-же уженье рыбы такъ ужъ особенно хорошее дѣло?
