– Пока не определилось… Кажется, hyperaemia miningei… Длительное беспамятство, бред… Завтра его посмотрит старший врач.
Больной заметался на койке, его губы зашевелились, с них стали срываться непонятные слова.
– Бредит, – пояснил Барановский.
Кобылкин склонился над несчастным и стал жадно вслушиваться.
– Бей, бббей Гусара! – услыхал он. – Графа нне троннь… Нет граафа… Не-то убббью… Сттарик…
– Послушайте, вы обещали! – попробовал оттолкнуть Кобылкина врач.
– Сейчас, голубчик, сейчас, – умоляюще зашептал тот. – Ради бога, позвольте еще…
– Жжжениться мине… – бредил Нейгоф, – мнне на этой кррас… це? Никогда! Пррочь, сттаррик, убббью!
Кобылкин выпрямился и, серьезно взглянув на Барановского, произнес:
– Спасибо. Больше не надо.
– Выведали-таки? – усмехнулся тот.
– Да, все, что мне нужно.
– Так и уходите, если вам здесь больше делать нечего!
– А вы не обидитесь, когда я вас покину? – прежним шутливым тоном спросил Кобылкин.
– Не беспокойтесь обо мне. Я побуду здесь, благо пришел. Видите! – указал Барановский на палату.
Появление врача в неурочный час переполошило больных. Десятки пар глаз умоляюще смотрели на Анфима Гавриловича. Кто был посмелее, шепотом звал его к себе. Сиделки, которых и в помине не было, когда пришли Барановский с Кобылкиным, все очутились на своих местах. Явилась даже сестра милосердия, с испугом поглядывавшая на сердитого доктора.
Кобылкин вышел из больницы, но на больничном дворе остановился.
– Не может быть, чтоб я ошибся, – заговорил он сам с собой. – Или я от старости чутье потерял? Ведь их было там, у Козодоева, трое – трое мужчин, и еще одна женщина. Тогда что же значит это: «Старик, убью!»? Не понимаю… Уж не был ли Нейгоф в числе этих троих? Да нет! Зачем ему убивать Козодоева? А все таки он у него был, и теперь я знаю, что его Козодоев прочил в женихи этой Шульц… Его! Я не ошибся в том, что Козодоев затеял какую-то авантюру. Но этот Нейгоф! – Мефодий Кириллович снял шапку и по привычке почесал затылок. – А, все равно! – почти во весь голос произнес он. – Надо мной не каплет. Буду ждать и посмотрю, что дальше. Только больше никому ни гугу. А то я, старый пес, раньше времени болтать стал… Впрочем, ничего. Ведь кто был гостем у Козодоева, пока только я один знаю, да и то сейчас узнал. Прекрасно! Буду ждать! – И он поспешил с больничного двора.
Барановский, как только Кобылкин ушел из палаты, еще раз внимательно осмотрел Нейгофа и предупредил сестру милосердия:
– Будьте повнимательнее к этому больному.
– Конечно, – ответила та, – как же может быть иначе? Ведь он – титулованный.
– Он прежде всего – больной, и больной трудный, а до прочего нам дела нет. Возни с ним будет немало.
Барановский оказался прав. Болезнь графа до такой степени обострилась, что несколько дней Михаил Андреевич находился между жизнью и смертью. Наконец сознание понемногу стало возвращаться к нему.
– Сестра, скажите, – однажды спросил Нейгоф, – я давно болен?
– Порядочно, граф. Но вы лучше молчите…
– Нет, еще один вопрос… Я как сквозь сон помню чье-то женское лицо… видение, призрак… Раза два оно было предо мной… я видел его совсем близко. Скажите, что это было? Бред? Галлюцинация?
– Вас навещали, – ответила сестра. – Какая-то молодая дама… Она очень интересовалась вами…
– Но кто, кто? Сестра, скажите!
– Да право же, ваше сиятельство, не знаю… Вот послезавтра будет приемный день, может быть, эта особа явится; а я откуда могу знать, кто она? Она мне не сообщила своего имени. Лежите и не разговаривайте, вы еще очень слабы.
Нейгоф повиновался, но его мучила загадка: «Кто эта женщина? Почему она интересуется мной?.. У меня нет никого, совсем никого… А этот старик? – вспомнил он о Козодоеве. – Бедный! Я, кажется, ударил его».
В томительном ожидании провел Нейгоф время, остававшееся до приемных часов в больнице.
Наконец этот день наступил. Граф волновался еще с утра, прислушивался к бою часов. Он даже занялся своей внешностью и попросил у сиделки зеркало.
Взглянув в него, Нейгоф не узнал себя – так он изменился. Его лицо было чисто: синяки и отеки исчезли, и царапина зажила; исчезла одутловатость.
«Пожалуй, никто теперь во мне не узнает Миньки Гусара с кобрановских огородов», – с горечью подумал Нейгоф, улыбнулся и вздрогнул.
Часы в палате пробили два, и коридоры больницы наполнились шумом, говором. Это впустили посетителей.
«Придет эта незнакомка или не придет?» – с тоскою думал Нейгоф.
– Ваше сиятельство, к вам! – крикнула ему через всю палату сиделка.
Нейгоф с волнением приподнялся на своей койке, напряженно глядя в сторону входа.
В дверях палаты стояла Софья Карловна.
Нейгоф откинулся на подушки и отвел взгляд, решив, что эта посетительница пришла не к нему. Однако Софья Карловна направлялась прямо к его койке.
– Слава богу, граф! – заговорила она. – Я с радостью вижу, что вы поправляетесь!
Михаил Андреевич испуганно и в-то же время восторженно смотрел на свою гостью.
– Вы удивлены моим посещением, граф? – улыбнулась она. – Или вы не узнаете меня?
– Узнаю, – прошептал Нейгоф, – у Козодоева…
