— Мы сами сажали. В позапрошлом году после ярмарки. У нас были меха, у них была, конечно, водка. Они нам поднесли, отуманили, забрали песцов и лисиц почем зря, почем попало. Наутро мы встали — зло такое, ни мехов, ни товара, шумит в голове, жжет внутри, опохмелиться нечем. Однако времена не прежние. Пошли мы к купцам, сразу, всем табором. Они говорят: «Вы куда?» А мы говорим: «Вот куда!» Взяли за белые ручки, как в песне говорится: «Один ведет за левую, другой ведет за правую, а третий в шею бьет». Вывели их вон, завели в караулку, закрыли замком, потом все дочиста взяли: ихние товары и наши меха. Все под гребенку, начисто. Кстати же нашли, заодно, жидкой немного, чтоб опохмелиться. Стало в голове яснее, в глазах веселее. Суглан собрали. Что будем делать с мехами и с товарами? Кто кричит: делить! Кто кричит: продать! Еще раз продать. А потом видно будет. А Мишка-матрос говорит: «Этак неладно. Давайте, сделаем на обе стороны. Половину отберем и поделим, каждому пай, и делай, что хочешь, хоть тем же купцам другой раз продавай. А половину положим, будем строить артель, купим сетного товару, нитей, конопли, сети свяжем, лодки выменяем, устроим общий промысел. Вот тогда из злого выйдет действительно доброе».
— Вот видишь, — сказал Кендык и тоже усмехнулся.
— Вижу-то я вижу, — сказал Михаил, — а только я вижу не все. Ну, пусть по-твоему, злость от людей, — ну а болезнь откуда? Вот я здоров, хожу, бегаю, и вот сразу болен. Откуда болезнь?
Кендык подумал.
— Болезни от заразы, — сказал он веско, но не очень уверенно.
— А зараза откуда?
Кендык молчал, не зная, что сказать.
— Спросим у доктора, — предложил Михаил. — Он скажет.
— Доктор, скажите, что такое болезнь?
— Какая болезнь?
— Да моя болезнь, — ответил Михаил. — Съела она меня.
— Ваша болезнь от микробов, — сказал доктор.
— А что микробы?
— Бациллы, — сказал доктор.
— А что бациллы? Все слова такие непонятные.
— Мелкие такие бациллы… Вот головастики бывают, мошкара. Бациллы в сто раз меньше. Вот я покажу вам. Есть у меня микроскоп, машина такая, стекло, чтоб видеть все самое мелкое.
Михаил и Кендык стоят над микроскопом. Михаил, прищурившись, заглядывает в объектив. Там видны точки и черточки действительно вроде головастиков, они бегают взад и вперед, толкая друг друга.
— Разве не духи? — спрашивает Михаил задумчиво. — Мелкие, живые, заразная болезнь.
— Нет, иные, — возражает Кендык, — не духи, тела. Такие червяки поедают человека и тем размножаются…
— Духи тоже размножаются, — возразил Михаил.
— Этих головастиков, бацилл можно убивать.
— Духов тоже можно убивать, — настаивал Михаил.
— Как же тебе объяснить? — пришел в затруднение доктор. — Духи — это чудесное, такого не бывает. А бациллы — простое, зверюшки такие, букашки. Бывают большие буканы и маленькие букашки, вот и вся разница.
— Ну а болезни при чем? — спрашивает Михаил.
— Болезни бывают от грязи, — сказал доктор. — Помни сам и других постоянно научай. Первое. Руки мой, лицо мой. Второе. Ходи часто в баню. Третье. Не плюй на пол. Четвертое. Проветривай спальню.
А если заболеешь, иди к доктору, он даст тебе лекарство.
Доктор словно читал на память пункт за пунктом из санитарного плаката. Метафизический вопрос о сущности жизни и болезни, заимствованный у Иова, он свел к практическим правилам гигиены человеческого тела.
Доктор ушел. Часы пробили одиннадцать.
— А в этом есть ли дух? — спросил Михаил с колебанием в голосе.
— Нету! — ответил Кендык по-прежнему уверенно. — Хотя и зовется по-чукотски «сердце-стукалка», а сердца никакого нет, только медные колесики. Я знаю, я разбирал и опять собирал, и ружье разбирал и опять собирал. Часы разобрал и испортил, перестали стучать, уж что я ни делал: и раскачивал, и пальцем толкал, об столешницу стукал, — нет, перестали. Ружье разобрал — не стреляло, а собрал — застреляло опять лучше прежнего.
Пальцы Кендыка, до сих пор не умевшие управляться с чернилами и перьями, имели способность возиться с механизмами, и притом с самыми мелкими: с колесиками у часов, с пружинками и курками ружей. Он описывал своему товарищу Михаилу свои изыскания в механике, отчасти далеко на Севере, в полярном Родымске, отчасти в Ленинграде, в ИНСе.
— Кто знает, — опять усомнился Михаил. — В наших рабочих вещах есть духи такие, работники, а это вещи русские, может, и духи русские. К нашим духам русские духи ничем не касаются.
— Какие рабочие вещи? — спросил с удивлением Кендык. — И какие в них духи?
— Ловушки, например, капканы, кляпцы…
— Капканы железные, русские, — объяснял терпеливо Кендык, — они хватают лисицу за лапу, как будто зубами. А кляпцы деревянные, с крепкими зубьями, бьют сверху вниз, как раз по голове. Кусают и ловят, бьют и убивают. Для чего еще духи?
— Ну, в лодке, например, — настаивал лопарь.
— Лодки тоже бывают разные, — возражал Кендык, — русские вельботы килевые и наши плоскодонки. Те и другие работал человек, а зачем еще духи?
