Каково же было моё удивление, когда днём я встретила гидрофизика Сашу, который сказал: «А я лежу весь день, меня качает, как и до этого всегда». И это притом что двадцатого числа, когда был перерыв в качке, у него тоже всё было хорошо, как и у меня. А тут его качает, а меня нет. Интересно, как же всё это работает? Насколько же всё субъективно. Сегодня вроде и качает, а я чувствую себя нормально. А ведь это те же пять баллов, как и восемнадцатого числа, когда всё началось. Даже сравнивать невозможно мои состояния тогда и теперь. Сегодня с утра я даже опять походила на дорожке, хоть это и было несколько странно, потому что корабль всё-таки шатало. Потом я смогла работать, читала статьи за ноутбуком. Кто-то говорит, что качка закончится, только когда мы придём во льды. Льды должны быть уже скоро, я надеюсь. Ждём. Такое ощущение, что привыкаешь к этому. Хорошо, если так, но в качку нельзя или сложно таскать тяжёлые вещи, а нам нужно разгружать контейнеры, обустраивать лабораторию, потому что ещё ничего не готово. Это нормально, но всё-таки хочется, чтобы был какой-то период ровного хода корабля, чтобы мы смогли прикрутить микроскопы и прочее. Было столько планов на этот переход. Сейчас мы просто идём до льдины, и вот там начнётся самое главное. За этот период до начала дрейфа мы собирались сделать очень многое, а нас качает, качает, качает.
Хорошо, шторм кончился.
Ещё вчера.
А так вообще мало что происходит, стараюсь развлекать себя как могу.
Работаю.
Читаю статьи.
Читаю книги.
Пишу в дневник.
Тут переписываюсь с людьми.
Звонить, кстати, тоже можно.
Начинаются какие-то приступы социальной тревожности, кажется, что я ни с кем не общаюсь, и это ужасно.
Ну и конечно, мы беспокоимся за тех, кто на суше, и думаем, куда мы вернёмся.
Сегодня был разговор с журналистом про театр. Он ругал всех театралов, которые делают что-то вне сцены и недраматическое типа перформанса, сайт-специфика и так далее. Пытался мне доказать, что я люблю такое только по причине малого опыта просмотра классических спектаклей.
У нас тут прекрасные рассветы в полночь, записала видео.
Завтра после шестнадцати опять обещают отключить интернет, потому что мы близимся к восьмидесятому градусу.
Бедные журналисты с трудом находят инфоповоды, мучаются.
Слышу разговор в столовой. У журналиста претензия к человеку, который загружал фильмы в общую систему (в каждой каюте есть ТВ). Он возмущён, говорит: «Что ты накачал туда?! Что за фильмы? Я хотел посмотреть какую-нибудь лёгкую комедию, а там всё про геев, чёрных, трансгендеров или одиноких людей…»
Вечер с Сашей (он уходит обратно на «Роговицком», не идёт в дрейф).
При установке софта всегда выбирает русский язык, говорит, что он лучше английского и лучше всех других языков. Когда с ним не работает, грустно после уговоров удаляет программу и устанавливает на английском. Программа работает.
Он: Шла бы ты замуж, учила рецепты, а не это всё, какая ещё наука.
Он: Я женщин уважаю.
Я: Уважай людей.
Он: Нет, людей я не люблю.
Он: Ты что, феминистка?
Я: Кто такие феминистки?
Он: Да я не знаю даже, для меня это слово из телевизора.
Лазит по моему ноутбуку, смотрит папку «фильмы», там есть видео с фестиваля «Политика культуры». Открывает.
Он (с презрением): Это люди, которые собираются в зуме, чтобы просто поболтать, создать видимость деятельности?
Я: Зачем создавать видимость деятельности?
Он: Просто так, для (не помню, что сказал, но суть была в получении регалий, авторитета, типа того).
И это человек, с которым мне приятнее и проще всего было общаться всё это время.
Нашли льдину (хорошая), пришвартовались к ней (сначала ледокол сделал щель, мы туда зашли). Непривычно стоять на месте. Тревожно – и так целый год или полгода? Идти гораздо приятнее.
Уже два дня нет связи с сушей (у рядовых членов экспедиции, по крайней мере).
Танцевала в каюте под «Интурист» – «Ничего не знать».
Пишу письмо первого октября и не знаю, есть у нас уже связь или ещё нет. Вроде скоро должна быть, я жду, начинаю писать письма всем.
