— Максим Захарович, не держите меня за дурака. Мы склонили кассира сиротского института к признанию.
— Какого еще кассира?
— Которому вы пообещали половину из экспроприированных сумм. С кассирами вы всегда говорили лично. Ведь они требовали гарантий. А какие гарантии могли дать Толя Божья воля или Лева Живорез? Нет, только атаман, вежливый, умный, мог убедить тех глупцов довериться налетчикам. Потом их убивали на гранде. Убили бы и этого, из сиротского института, если бы мы не вмешались. Я рассказал человеку, что его ждало. И что ждет, если он не покается. Вы бы пришли и завалили свидетеля, разве не так? А мы обещали защиту. И кассир вас выдал. Это улика для суда.
— Ну, покушение на разбой. Пускай. Много не дадут.
— Еще вооруженное сопротивление полиции и убийство шоффера.
— Его кончил Лева, при чем тут я?
— Вы атаман, Полченинова могли убрать только по вашему приказу. Суд присяжных хоть и отводит часть обвинений, но здесь, скорее всего, согласится с прокурором. И что мы имеем в итоге?
Лыков стал загибать пальцы:
— Убийство в составе шайки по предварительному сговору, покушение на разбойное нападение, вооруженное сопротивление полиции и теперь еще ваше появление здесь в роли нотариуса. Вы случайно настоящего-то не зарезали? Да? В таком случае, Максим Захарович, дела ваши швах. Бессрочная каторга в лучшем случае. Или надеетесь сбежать?
— Даже если сумею, то прежней лафы уже не будет, — тихо заговорил Лоренцев. — Прятаться всю жизнь?
— Многие уголовные так и делают, — напомнил сыщик.
— Да только я не обычный уголовный! Был шанс, был. Требовалось вовремя остановиться. Но куши попадались какие-то недостаточные… Там тридцать тысяч, тут восемнадцать… Про билеты пятьдесят девятого года я узнал слишком поздно. Грабанул бы их, все было бы по-другому. Мне как атаману полагалась половина. И вот псу под хвост…
Губернский секретарь поднял на Алексея Николаевича полный ненависти взгляд:
— А теперь идите. Кончен наш разговор. Видеть вас больше не могу!
Статский советник не стал испытывать судьбу и быстро выскочил наружу. Дверь за ним закрылась, и через тридцать секунд раздался выстрел.
Лыков повернулся к начальнику Летучего отряда:
— Леонид Константинович, все кончено. Вызывайте труповозку.
Алексей Николаевич приехал в Москву, явился в Таганскую тюрьму и вызвал на допрос Ксаверия Литвиненко. Тот пришел настороженный:
— Опять бить будете? Я прокурору сказал про тот случай.
— И что прокурор?
— Обещал открыть против вас судебное преследование.
Лыков отмахнулся:
— В первый раз, что ли? Никогда мне ничего за это не было, и теперь не будет.
— Сатрапы! — истерично выкрикнул налетчик. — Придет наше время, за все заплатите.
— Ты чего, дурак? В революционеры записался? Мало тебе своих дел? На, смотри.
Алексей Николаевич вручил арестанту фотокарточку мертвого Лоренцева.
— Я для этого приехал. Чтобы ты знал, что твой брат умер.
Литвиненко потемнел лицом.
— Уже и про брата знаете?
— Он сам мне признался. Перед тем как…
— Убили, значит, брательника… Кто это сделал?
Лыков рассказал. В том числе передал, у кого хранятся награбленные шайкой деньги. Закончил он так:
— Я сделал, что мог. Пытался вывести его живым из того хранилища. Максим Захарович отказался.
— Почему?
— Он был сильный человек. Особенный, штучный. Очень способный. Не скажу, что мне жалко твоего брата — все-таки убийца. Но… даже не знаю, как выразить… Когда такие незаурядные люди уходят, это неправильно.
— Соглашусь, — вздохнул скок. — Какой я, таких двенадцать на дюжину. А Максим, действительно, был другой. Мог стать министром, если бы захотел. Голова у него варила. Одно его ставило с нами на общую доску. Сами знаете, что.
— Неумение жить в рамках закона.
— Вот-вот. К черту ваши законы! Только что вы, ваше высокородие, надо мной насмехались, революционером называли. А брат так и говорил: лучшие революционеры в России — разбойники.
— Это не он, это Нечаев говорил, — пояснил сыщик. — Был такой террорист, политический. Призывал народовольцев объединиться с уголовными, чтобы взбаламутить страну и свалить царя.
— Так и будет, — к удивлению Алексея Николаевича, убежденно заявил Литвиненко. — Я отсижу срок и выйду. Нарочно уцелею, чтобы мстить. Деньги заберу, само собой. А потом вернусь в столицы и всех вас, сыщиков, на ножик надену. Придет наше время, нужно лишь подождать. Ну тогда держись у меня!
Лыков даже поежился:
— Что, и ко мне придешь?
— К тебе первому, — перешел на ты бандит. — Жди, рано или поздно встретимся.
Сыщик уже сбился со счета, сколько раз он слышал такие угрозы. Но с каждым годом слова уголовных делались все правдоподобнее.
— Ну вот, а я твоему брату жизнь хотел спасти. Заставляешь задуматься, Ксаверий. Может, пришибить тебя прямо сейчас? Чтобы не приходил. Скажу, что ты на меня напал и попытался завладеть оружием.
Литвиненко не испугался и продолжил выкрикивать свои зловещие предсказания. Алексею Николаевичу это надоело, и он двинул кулаком что было силы:
— На!
