Восьмой круг. Златовласка. Лед полностью

— А Флойд? — спросил Мюррей. — Не заведет ли он разговор с Ландином о той женщине?

— Я велел ему ни с кем ничего не обсуждать, пока не поговорю с вами. Вечером позвоню ему и приму меры, чтобы он молчал об этом даже с Ландином.

— Разумный подход, — одобрил Мюррей. — Что до меня, то в понедельник утром я первым делом встречусь со Штраусом и Манфреди. Последний пока что не нашел на Миллера ничего стоящего, но будет продолжать работу в выходные. Я в любом случае буду держать с вами связь.

— Значит, договорились, — сказал Харлинген, резко подался вперед и облегченно расслабил плечи. — А теперь, как насчет выпивки, которую я обещал? Если вам не нужно спешить…

— С выпивкой повременим, — сказал Мюррей. — У меня важная встреча с гением.

Диди села за руль в ледяном молчании и проехала три квартала, не сказав ни слова. Это было, понимал Мюррей, просто чудо.

— Ты злишься на что-то? — спросил он.

— Нет.

— Что это значит?

— Это значит нет, вот что. И пожалуйста, оставь в покое мои колени. Если замерз, можешь включить отопление. Оно для того и существует.

— Я пытаюсь его включить, — сказал он. — Оно как будто не работает.

— Оно вот где включается.

— Нет, ты не злишься, — спокойно подтвердил Мюррей. — Просто чуть больше, чем возбуждена, и чуть меньше, чем перевозбуждена.

— Не понимаю, как могут приличные люди, — сдавленно заговорила Диди, — вырастить такое мерзкое отродье и не испытывать желания удавить эту дрянь во сне.

— Меган? — спросил Мюррей. — Да, она запросто может пнуть тебя в голень.

— Дорогуша, она не пинала меня в голень, — процедила сквозь зубы Диди. — Вот только послушай. После того как вы ушли, она просто сидела и злобно таращилась на меня. Это было все равно что проснуться и увидеть марсианина в изножье кровати. А потом, когда Дайна умолкла на секунду, чтобы перевести дыхание, эта тварь сказала своим низким, деланым, мерзким голосом: «Я думаю, носить норку в такое раннее время дня вульгарно». Она думает, что это вульгарно! Конечно, когда она уходит утром в свою идиотскую школу, то набрасывает каракулевую накидку! Кем она мнит себя в таком возрасте?

— В том-то и дело, — ответил Мюррей. — В своем возрасте она мнит себя Мэрилин Монро. Или тобой. Господи, неужели можно так раздражаться из-за глупого замечания девчонки, которое она где-то позаимствовала?

— Где позаимствовала?

— О Господи, — вздохнул Мюррей, — откуда мне знать? Предполагаю, у кого-то из тех, кто не может позволить себе норковое манто и завидует.

— Так вот, мне не нужно предполагать. Эта девчонка перенимает свои замечания у своей учительницы. У этой холодной красавицы. Из-за которой ты встал как вкопанный, войдя в комнату.

Мюррей пожал плечами.

— Не стану лгать. Я питаю роковую слабость к красивым лодыжкам.

— О, дорогой, у нее красивые не только лодыжки. У нее красиво все остальное до последнего волоска на голове. И не делай удивленное лицо, будто не знаешь этого. Всякий раз, когда мужчина делает такое лицо, услышав мои слова о красивой женщине, я вижу его насквозь.

— Диди, — спросил Мюррей, — ты стерва?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я?

— Да, ты?

Диди впечатляюще покачала головой.

— Ну, это оскорбительно, — заговорила она. — Обидно до глубины души. Я думаю только о твоем благе…

— Ну разумеется!

— Да, о твоем благе, а ты говоришь такие вещи. Мюррей, послушай меня. Я знаю подобных девиц. Они могут выглядеть великолепно, как торт со взбитыми сливками, но когда приблизишься к ним, обнаружишь, что это просто сахар и картон, как на рекламе в магазинной витрине. Поверь моей женской интуиции, дорогой, и держись от таких подальше. В душе у них ничего нет ни для кого из мужчин. Мюррей, это я говорю всерьез.

— Кого волнует, всерьез или нет? — отозвался он. — И смотри, пожалуйста, куда едешь!

Диди улыбнулась:

— О! Кто теперь чуть больше, чем возбужден?

Бруно Манфреди, готовясь отчитаться, никуда не торопился. Он давным-давно разработал ритуал приготовления — очень похожий на то, как медсестра раскладывает инструменты перед операцией, — в ответ на агрессивное раздражение Фрэнка Конми во время совещаний. Фрэнк сидел, покусывая усы и барабаня пальцами по столу, лицо его шло пятнами от сдерживаемой ярости, пока Бруно торжественно раскрывал свою кожаную папку, доставал из нее страницы отчета, клал их рядом с папкой, извлекая из нее фотографии и фотокопии, клал их рядом с отчетом, повторял этот процесс с газетными вырезками и другими материалами, клал их рядом с фотографиями, а затем с видом человека, завершившего утомительную работу, застегивал молнию папки и клал ее на пол рядом со своим стулом.

Это был только первый шаг. Затем начинались поиски в карманах пиджака, пока не находился и присоединялся к ряду на столе маленький черный блокнот. За ним следовали пачка сигарет, зажигалка, пакетик жевательной резинки, карандаш, шариковая авторучка и очечник. К этому времени лицо Фрэнка обычно становилось багровым.