Аврора встала и, как сомнамбула, пошла к красной двери чердака. Открыла ее; вот уже она идет по площадке к лестнице вниз. Спустилась, одной рукой держась за перила. Даже не взглянув на гостиную, обставленную старой мебелью, она направилась к выходу.
На крыльце Аврора обнаружила, что снег вокруг хижины подтаял. Она спустилась по трем ступенькам, отделявшим ее от слякотной лужайки, и, ни о чем не заботясь, пошла дальше, как будто ей отдали приказ и ее телу ничего не оставалось, кроме как повиноваться.
Она добралась до края пропасти, где прервалась ее первая и единственная попытка побега.
На этот раз она посмотрела вниз.
Скалистая бездна казалась бесконечной. Было бы чудесно броситься туда, будто в чьи-то объятия.
Аврора даже была уверена, что совсем не почувствует боли.
Но ее отвлекли шаги за спиной. Полуобернувшись, она краем глаза увидела безликого незнакомца – тот бежал к ней, хотел удержать. Однако в нескольких метрах от нее он, запыхавшись, остановился.
– Нет, – сказал он ей.
Наконец-то он заговорил. Но тон его был не приказным – скорее умоляющим. И потом, его голос… В голосе было что-то странное. Аврора представляла его себе вовсе не таким.
Он звучал по-детски.
Это было в незнакомце страшнее всего – страшнее черных резиновых перчаток и маски.
– Не буду, – отозвалась Аврора. – Но тогда покажи свое лицо.
Она думала, он ни за что не примет ее вызов. Однако, к ее изумлению, незнакомец поднес руки к балаклаве.
И начал ее снимать.
Аврора смотрела с недоверием и любопытством. Внезапно что-то в ней ожило. Впрочем, в следующий миг ее охватило очень плохое предчувствие. Прежде она никогда не задавалась вопросом, почему он скрывает, как выглядит. И уговорить его открыть лицо оказалось слишком легко.
Что, если он хотел уберечь ее от этого зрелища?
Девочка вообразила, что перед ней вот-вот предстанет чудовище, бесчеловечное отродье, гнусное создание. Она ошибалась. Когда похититель наконец снял маску, она увидела нечто в разы худшее.
Улыбку, которая напугала ее до смерти.
– Как правило, первые слова, которые мы учимся произносить, – это «мама» и «папа». Однако нередко они же первыми и умирают вместе с нашими родителями, – рассказала доктор Новак своей маленькой аудитории. – Слова «мама» и «папа» не покидают наш лексикон, но после смерти людей, к которым относятся, теряют первоначальный смысл. Мы по-прежнему будем говорить «моя мать» или «мой отец», но это уже не то же самое, – добавила она. – Тем не менее мы должны спросить себя, не верно ли и обратное… Продолжаем ли мы оставаться мамой и папой, даже когда нас больше некому так называть?
– Я всегда буду мамой Камиллы, – почти возмущенно возразила Вероника. – Хотя бы потому, что я ее родила. Тридцать шесть часов в муках что-то да значат!
Остальные закивали, но только чтобы ей угодить. Вероника была склонна разводить мелодраму, и ее пыл нужно было сразу остужать.
На последних сеансах они уделяли много внимания значению слов и их использованию. Большинство констатировали, что, хотя люди часто употребляют такие слова, как «вдовец» или «сирота», в словаре нет понятия, которое обозначало бы тех, кто потерял сына или дочь. Ни на одном языке.
Доктор Новак объяснила это тем, что зачастую определение некоторым понятиям дают закон и право, а поскольку смерть потомства не имеет последствий для наследования, ни один законодатель не озаботился заполнить эту лакуну. Впрочем, имелась и куда более банальная причина.
– Еще сто лет назад детская смертность была выше, – сказала психолог. – Каждая семья могла ожидать, что понесет такую потерю, и каждый родитель учитывал, что ему придется справиться с этой болью. Они не успевали даже привязаться к тем, кто уходил так рано, и воспоминания быстро угасали. Это происходило так часто, что давать этому феномену название не было необходимости. К счастью, сегодня смерть ребенка – исключительный случай.
Доктор Новак пыталась объяснить этой группке «победителей в лотерее смерти», что горестное, на первый взгляд противоестественное событие сделало их в каком-то смысле «уникальными», и при этом старалась сохранять невозмутимость, словно вела речь о вещах обыденных и обыкновенных.
– Я понимаю, что вы хотите помочь нам избавиться от груза определенных слов, но это непросто, – заметил Макс, поправляя сползшие на нос очки.
– Но, возможно, именно с этого стоит начать, – возразила психолог.
– Чушь собачья, – отрезал Рик. – Некоторые слова мне больше не нужны. А то, что мне не нужно, обычно попадает прямо в унитаз или на помойку, – заявил он, закинув ногу на ногу и обхватив руками босую ступню.
– Если бы я смогла вернуть сына, он мог бы хоть по имени меня называть, какая разница, – убежденно сказала Бенедетта, самая прагматичная из них.
