Она отослала ребенка с няней поиграть в гостиной. Они обменялись двумя-тремя вопросами о здоровье, потом разговор иссяк.
На ней было коричневое шелковое платье, цветом напоминавшее испанское вино, и черное бархатное пальто, отороченное куньим мехом; так и хотелось потрогать этот мех рукой, а длинных, гладко зачесанных волос коснуться губами. Но что-то волновало и беспокоило ее, и, обернувшись в сторону двери, она сказала:
– Здесь немного жарко!
Фредерик по взгляду угадал невысказанную мысль.
– Простите, двери лишь прикрыты!
– Ах, да, правда!
И она улыбнулась, как будто хотела сказать: «Я ничего не боюсь».
Он тотчас спросил, что привело ее сюда.
– Мой муж, – проговорила она с усилием над собой, – просил меня зайти к вам, не решаясь сделать это сам.
– А почему же?
– Вы знакомы с господином Дамбрёзом, не правда ли?
– Да, немного!
– Ах, немного!
Она умолкла.
– Так что же? Продолжайте.
И она рассказала, что третьего дня Арну не мог уплатить банкиру четырех тысяч франков по векселям, которые заставил ее в свое время подписать. Она раскаивается, что подвергла риску состояние детей. Но все лучше, чем бесчестье, и если г-н Дамбрёз приостановит взыскание, ему, конечно, скоро все уплатят, так как она собирается продать свой домик в Шартре.
– Бедняжка! – пробормотал Фредерик. – Я к нему съезжу! Можете рассчитывать на меня.
– Благодарю!
И она поднялась, собираясь уже идти.
– О! Вам еще некуда спешить!
Сейчас она стоя рассматривала монгольские стрелы, свешивавшиеся с потолка, книжные шкафы, переплеты, письменные принадлежности; она приподняла бронзовую чашечку, в которой находились перья; ее каблучки с места на место двигались по ковру. Она несколько раз бывала у Фредерика, но всегда вместе с Арну. Теперь они были одни – одни в его собственном доме, – событие необычайное, почти что любовное приключение.
Она захотела посмотреть его садик; он предложил ей руку и стал показывать свои владения – участок в тридцать футов, окруженный со всех сторон домами, украшенный деревцами по углам и клумбою посредине.
Были первые дни апреля. Листья сирени уже зеленели, в воздухе веял чистый ветерок, и щебетали птицы, пенье которых чередовалось с ударами кузнечного молота, доносившимися из каретной мастерской.
Фредерик принес каминную лопатку, и, пока они гуляли по саду, ребенок среди аллеи собирал в кучки песок.
Г-жа Арну думала, что он не будет отличаться пылкостью воображения, но нрава он ласкового. Сестре его, напротив, свойственна какая-то прирожденная сухость, порой обидная для матери.
– Это пройдет, – сказал Фредерик. – Никогда не надо отчаиваться.
Она повторила:
– Никогда не надо отчаиваться!
Эти слова, невольно ею повторенные, показались ему как бы попыткой ободрить его; он сорвал розу, единственную в саду.
– Вы помните… букет роз однажды вечером в экипаже?
Она чуть покраснела и тоном насмешливого сожаления ответила:
– Ах! Я тогда была очень молода!
– А с этой, – тихим голосом продолжал Фредерик, – будет то же самое?
Она ответила, вертя стебелек между пальцами, словно нить веретена:
– Нет! Ее я сохраню!
Она знаком подозвала няню, которая взяла ребенка на руки; выходя на улицу, г-жа Арну на самом пороге дома понюхала цветок, склонила голову на плечо и бросила взгляд нежный, точно поцелуй.
Вернувшись к себе в кабинет, он глядел на кресло, где она сидела, и на вещи, до которых она дотрагивалась. Что-то оставшееся от ее присутствия веяло вокруг него. Ласка, принесенная ею, еще жила.
– Так, значит, она приходила сюда! – говорил он самому себе.
И волна бесконечной нежности нахлынула на него.
На другой день он в одиннадцать часов явился к г-ну Дамбрёзу. Приняли его в столовой. Банкир завтракал, сидя против жены. Рядом с нею была племянница, а с другой стороны – гувернантка-англичанка с изрытым оспой лицом.
Г-н Дамбрёз пригласил своего молодого друга позавтракать вместе с ними и на его отказ спросил:
– Чем могу вам быть полезен? Я вас слушаю.
Фредерик с притворным равнодушием сознался, что он пришел просить за некоего Арну.
– А-а, бывший торговец картинами, – с беззвучным смехом сказал банкир, обнажая десны. – Прежде за него ручался Удри; теперь у них ссора.
И он стал пробегать глазами письма и газеты, лежавшие рядом с его прибором.
Прислуживали два лакея, бесшумно ступая по паркету; а высота этой комнаты с тремя вышитыми портьерами и двумя бассейнами белого мрамора, блеск конфорок, самая расстановка закусок, даже складки накрахмаленных салфеток, – все это великолепное благополучие представляло для Фредерика полный контраст с другим завтраком – у Арну. Он не осмеливался прерывать г-на Дамбрёза.
Хозяйка заметила его смущение.
– Вы встречаетесь с нашим другом Мартиноном?
– Он будет сегодня вечером, – с живостью сказала молодая девица.
– А-а! Тебе уже известно? – спросила тетка, остановив на ней холодный взгляд.
Один из лакеев, наклонившись к ее уху, что-то сказал.
– Дитя мое, твоя портниха!.. Мисс Джон.
И послушная гувернантка скрылась вместе со своей воспитанницей.
Г-н Дамбрёз, потревоженный шумом отодвигаемых стульев, спросил, что такое.
– Пришла г-жа Режембар.
