Потом она взяла в губы лепесток цветка и протянула ему, чтобы он его пощипал. Этот жест, полный сладострастной прелести и почти нежности, умилил Фредерика.
— Зачем ты меня огорчаешь? — спросил он, думая о г-же Арну.
— Огорчаю? Я?
И, став перед ним, положив ему руки на плечи, она посмотрела на него, прищурив глаза.
Вся его добродетельность, вся его злоба потонули в безграничном малодушии.
Он продолжал:
— Ведь ты не хочешь меня любить! — и притянул ее к себе на колени.
Она не сопротивлялась; он обеими руками обхватил ее стан; слыша, как шелестит шелк ее платья, он все более возбуждался.
— Где они? — произнес в коридоре голос Юссонэ.
Капитанша порывисто встала и, пройдя на другой конец комнаты, спиной повернулась к двери.
Она потребовала устриц; сели за стол.
Юссонэ уже не был забавен. Будучи вынужден каждый день писать на всевозможные темы, читать множество газет, выслушивать множество споров и говорить парадоксами, чтобы пускать пыль в глаза, он в конце концов утратил верное представление о вещах, ослепленный слабым блеском своих острот. Заботы жизни, некогда легкой, но теперь трудной, держали его в непрестанном волнении, а его бессилие, в котором он не хотел сознаться, делало его ворчливым, саркастическим. По поводу «Озаи», нового балета, он жестоко ополчился на танцы, а по поводу танцев — на оперу; потом, по поводу оперы, — на итальянцев, которых теперь заменила труппа испанских актеров, «как будто нам еще не надоела Кастилия»! Фредерик был оскорблен в своей романтической любви к Испании и, чтобы прервать этот разговор, спросил о «Коллеж де Франс», откуда только что были исключены Эдгар Кинэ и Мицкевич.[89] Но Юссонэ, поклонник г-на де Местра,[90] объявил себя приверженцем правительства и спиритуализма. Однако он сомневался в фактах самых достоверных, отрицал историю и оспаривал вещи, менее всего подлежавшие сомнению, вплоть до того, что, услышав слово «геометрия», воскликнул: «Что за вздор — эта геометрия!» И тут же все время подражал разным актерам. Главным его образцом был Сенвиль.[91]
Все это паясничанье отчаянно надоело Фредерику. Нетерпеливо двигаясь на стуле, он под столом задел ногой одну из болонок. Те залились несносным лаем.
— Вы бы отослали их домой! — сказал он резко.
Розанетта никому не решилась бы их доверить.
Тогда он обратился к журналисту:
— Ну, Юссонэ, принесите себя в жертву!
— Ах, да, дорогой! Это было бы так мило!
Юссонэ отправился, не заставив себя просить.
Как отблагодарить его за такую любезность? Фредерик об этом и не подумал. Он даже начинал радоваться тому, что они остаются вдвоем, как вдруг вошел лакей.
— Сударыня, вас кто-то спрашивает.
— Как! Опять?
— Надо мне все-таки пойти взглянуть! — сказала Розанетта.
Он жаждал ее, она была нужна ему. Ее исчезновение казалось ему вероломством, почти что подлостью. Чего она хочет? Разве мало того, что она оскорбила г-жу Арну? Впрочем, тем хуже для той. Теперь он ненавидел всех женщин. И слезы душили его, ибо любовь его не нашла ответа, а вожделения были обмануты.
Капитанша вернулась и, представляя ему Сизи, сказала:
— Я его пригласила. Не правда ли, я хорошо сделала?
— Еще бы! Конечно! — И Фредерик с улыбкой мученика попросил аристократа присесть.
Капитанша стала просматривать меню, останавливаясь на причудливых названиях.
— Что если бы нам съесть тюрбо из кролика а ля Ришельё и пудинг по-орлеански?
— О, нет! Только не по-орлеански![92] — воскликнул Сизи, который принадлежал к легитимистам и думал сострить.
— Вы предпочитаете тюрбо а ля Шамбор?[93]
Такая угодливость возмутила Фредерика.
Капитанша решила взять простое филе, раков, трюфели, салат из ананаса, ванильный шербет.
— После видно будет. Пока ступайте… Ах, совсем забыла! Принесите мне колбасы. Без чеснока.
Она называла лакея «молодым человеком», стучала ножом по стакану, швыряла в потолок хлебные шарики. Она пожелала тотчас же выпить бургонского.
— Пить перед едой не принято, — заметил Фредерик.
По мнению виконта, это иногда делается.
— О нет! Никогда!
— Уверяю вас, что да!
— Ага! Вот видишь!
Она сопровождала свои слова взглядом, означавшим: «Он человек богатый; да, да, слушайся его!»
Между тем дверь ежеминутно открывалась, лакеи бранились, а в соседнем кабинете кто-то барабанил вальс на адском пианино. Разговор со скачек перешел на искусство верховой езды вообще и на две противоположные ее системы. Сизи защищал Боше, Фредерик — графа д'Ор. Розанетта, наконец, пожала плечами:
— Ах, боже мой! Довольно! Он лучше тебя знает в этом толк, поверь!
Она кусала гранат, облокотясь на стол; пламя свечей в канделябрах дрожало перед нею от ветра; яркий свет пронизывал ее кожу переливами перламутра, румянил ее веки, зажигал блеск в ее глазах; багрянец плода сливался с пурпуром ее губ, тонкие ноздри вздрагивали; во всем ее облике было что-то дерзкое, пьяное и развратное; это раздражало Фредерика и в то же время наполняло его сердце безумным желанием.
Затем она спокойно спросила, кому принадлежит вон то большое ландо с лакеем в коричневой ливрее.
— Графине Дамбрёз, — ответил Сизи.
— А они очень богаты, да?
