Я видел, Яблонька расстроилась тому, что не отправляется сразу во дворец к Вольдемару. Глупышка. Там мне ничего не будет стоить бывать с нею без каких-либо ограничений. Маленькая. Она не понимает, что я прячу её от себя.
Однако совсем удержать дракона вдали от Яблоньки я не смог. Да и не захотел, если честно. Каждую ночь я отправлялся полетать в небе родной столицы и неизменно оказывался над институтом для благородных девиц. Первые ночи просто бесконечно летал над ним кругами до самого рассвета. Потом этого стало невыносимо мало. Поэтому в следующие ночи я летел к институту, и, аккуратно пристроившись на его черепичной крыше, совал морду в открытое окно её спальни на самом верхнем этаже. В распахнутые узкие створки пролазил только нос дракона. Так, хотя бы, дышал ею до рассвета… Яблонька моя…
Правда, в один прекрасный вечер, вместо Яблоньки, я унюхал толпу посторонних вонючих девок. Взвился в небо, отфыркиваясь дымом через ноздри! Потом сообразил. Наверное, мою девочку куда-то переселили.
Помогая себе крыльями, всю ночь ползал по стенам, заглядывая в окна и осторожно втягивая в себя запахи. Обнаружил родную девочку в самом низу, на первом этаже. С облегчением распластался на земле, приминая своей тушей какие-то садовые посадки, положил довольную морду на подоконник. Дракон успокоился — нашёл пропажу. Как мне хотелось подцепить её лапой и утащить! В отличие от верхней спальни, здесь, внизу, Яблонька спала прямо у окна. Рассвет прекратил мои муки. Я заставил себя улететь и решил держаться подальше от института и больше не навещать свою девочку ночами.
Каждую минуту этого проклятого отпуска меня тянуло к Александре со страшной силой. Но я держался, понимая, что сейчас могу стать для неё опасным, что могу причинить непоправимый вред драгоценной моей девочке, сделав её своей женщиной слишком рано.
О моих страданиях знал только Арнольд. Он помогал мне, как мог и как умел.
— Брат, не сиди один. Тебе нужно, чтобы жизнь вокруг кипела и бурлила. Чтобы тебе даже думать о чём-нибудь было некогда! — уговаривал Арнольд, придумывая для меня всё новые и новые развлечения.
Я и сам отчаянно старался отвлечься. Насколько, направляясь домой, я мечтал о том, как каждую свободную минуту проведу с Александрой, настолько теперь старался занять себя, чтобы не сойти с ума от желания и невозможности видеться с ней, находясь рядом.
С готовностью отправился с отцом и братьями на большую охоту. Забрался в самые глухие дебри, вышел на вепря и уложил его голыми руками. Помогло, но ненадолго.
Уступая бесконечным уговорам сестры и, главное, мамы, посетил несколько столичных балов. Тоска там была смертная, а девицы — надоедливые до тошноты.
Арнольд, мой дорогой средний братец, замечая, что я остаюсь слишком напряжённым и агрессивным, как-то даже потащил меня расслабиться, на закрытую вечеринку с доступными девочками. В отчаянии, я там даже попробовал поцеловать и помять какую-то смазливую девицу. Но…
Какая мерзость!
После Яблоньки целовать другие губы оказалось настолько противно, что меня едва не вывернуло, на потеху всей собравшейся компании.
Арнольд, впрочем, не сдавался. Он попытался подбить меня попробовать дойти с девицей, так сказать, до конца, но я решительно отказался.
Не смогу!
Перед глазами, в мыслях, на губах — только Яблонька, её образ, её запах, её голос, её вкус, чуть приправленный клубничным мороженным!
Я исступленно хотел целоваться только с моей девочкой, получая чистое, несравнимое ни с чем, беспредельное наслаждение. Как же я этого хотел… До стона, до боли… Делать это с другими, оказалось мерзко и противно.
Когда удавалось заснуть, мне снились наши поцелуи на балконе…
Мучительный отпуск подходил к концу. Я не мог быть с Александрой, но и улететь от неё, раньше, чем закончиться время моего пребывания в родной стране, моих душевных сил не хватало.
До переселения Яблоньки на первый этаж, я каждую ночь проводил с мордой у окна её институтской спальни и каждый день боролся с собой, чтобы не забрать её к себе немедленно и навсегда сделать своей.
Последние дни были самыми сложными. Я устал, как собака, бороться со своими желаниями, удерживать нетерпеливого дракона. В конце концов, дошёл до невыносимого состояния, не мог нормально есть, спать, плевался огнём при малейшем раздражении.
Впервые охотно лечу в Андарию, даже с каким-то облегчением. Там — привычная налаженная жизнь, любимая работа, услужливая Сара, наконец…
Я заметил, что оставил Яблоньку обиженной. Маленькая не поняла моей холодности и моего долгого отсутствия после того, что было у нас с ней на балу. Моя гордая девочка задрала носик и сделала вид, что ей всё равно, но я видел, что она дуется и сердится на меня.
