Положение в моем собственном ведомстве заставляло меня вдвойне осуждать всякие демонстрации на международной арене. С другой стороны, я не без опасения замечал, какое слабое представление имелось у нас в целом о политико-стратегическо-экономическом положении, о гигантских перспективах его развития и об угрожавших ему подводных камнях. Как я часто замечал, опасность блокады и вообще войны с Англией, которая могла обрезать, как ножом, все наши мировые связи, никогда не рассматривалась с должной серьезностью.
Учитывая стремление Англии связать нас посредством коалиции, нам следовало сохранять хладнокровие, продолжать в крупном масштабе наши военные приготовления, избегать конфликтов и без лишних тревог ожидать момента, когда быстрое упрочение нашего морского могущества миром заставило бы англичан оставить нас в покое. Мы же поступили совсем наоборот, так что как раз в то мгновение, когда наметилось явное разрежение атмосферы, начавшие рассеиваться грозовые тучи разразились бурей над нашей головой. Войны с Англией следовало избегать в 1914 году, так же как и в 1904 году, а поскольку борьба с нашим флотом стала уже рискованной, эту войну, вероятно, удалось бы предотвратить, если бы только наше политическое руководство своевременно и прямо взглянуло ей в глаза. Если бы в июле 1914 года немецкий народ и его политические руководители проявили живое и развитое ощущение силы и ее законов, то они не стали бы питать иллюзии о возможности локализовать австро-сербский конфликт, и мировая война была бы предотвращена{122}.
Трудность достижения сносного мира в случае войны с Англией уже в 1904 году определила высказанное мною тогда мнение. Даже и после того, как мировая война разразилась, семнадцать лет строительства флота все же улучшили виды на возможность приемлемого мира с Англией, но лишь при условии самой напряженной военной энергии, дипломатической ловкости и полного отказа руководителей от всяких личных соображений. Поэтому я со всей силой подчеркивал моменты, которые могли принести нам этот мир и отвратить от нас гибель: морское сражение, подводную войну, своевременный сепаратный мир с Россией и единение германского народа перед лицом смертельной опасности, которой мы шли навстречу, хотя лишь немногие видели ее ясно.
В этом я скоро потерпел поражение; немецкая склонность к иллюзиям еще раз привела к разгрому немцев руками немцев. Быть свидетелем того, как в результате слабости, ослепления и партийных распрей была проиграна война, вот конец моей жизненной карьеры и моей веры в свой народ.
Я боролся против нашего самоуничижения, не обладая для этого достаточной силой. Занятый собственными задачами, я никогда не стремился к политической власти.
В декабре 1911 года, после марокканского кризиса{123}, когда начался мой спор с Бетманом, начальник кабинета сообщил мне, когда я входил к кайзеру для доклада, что имеется предположение назначить меня канцлером. Вслед за этим, во время доклада кайзеру, я передал начальнику кабинета записку, в которой сообщал, что отклонил бы подобное предложение, если б оно было мне сделано. Мне казалось тогда немыслимым стать преемником Бисмарка; лишь во время войны, когда вследствие безрассудства и малодушия нашего руководства мы стали на моих глазах терять одну невозвратимую возможность за другой, а империя стала придвигаться к краю пропасти, я, вероятно, не отказался бы (при всем понимании своих недостатков) от поста канцлера, если бы не нашлось более подходящей кандидатуры. Ибо при наших тогдашних отношениях с внешним миром занятие мною поста канцлера ознаменовало бы собой разрыв с господствовавшей у нас системой. Вспомним о том ликовании, которое поднялось в Англии, когда разнеслась весть: Tirpitz exit{}an». Именно в этом разрыве, а не в какой-нибудь смене личностей, лежало наше единственное спасение.
Мысль эта в то время высказывалась мне неоднократно, однако она исходила не из той единственной инстанции, которая имела власть привести ее в исполнение.
Некоторые полагают, что в наше время Германия имела возможность установить прямо-таки дружественные отношения с Англией и что только промахи германского государственного искусства, особенно строительство флота, помешали реализации этой возможности. Если это представление укоренится в головах немцев, то оно явится лишним подтверждением того правила, что историю пишет победитель; побежденному же придется в этом случае фальсифицировать ее, чтобы его историческая совесть смогла склониться перед мировым господством англо-саксов.