Князь Бюлов в 1908-1909 годах сумел сохранить в неприкосновенности достоинство Германии, хотя и хлопотал об улучшении англо-германских отношений. Напротив, метод переговоров, избранный нами в 1912 году, позволил англичанам взять по отношению к нам начальственный тон, от которого они, впрочем, корректно отказались, когда заметили, что мы все же не намерены идти к ним в подчинение. Улучшение англо-германских отношемий, ставшее столь заметным с весны 1912 года, заставило даже Бетмана и Кюльмана безоговорочно признать перед войной, что принятая мною точка зрения была правильна. Мне стали известны соответствующие высказывания обоих государственных деятелей. Утром 22 апреля 1914 года рейхсканцлер перед отъездом с Корфу имел с послом фон Вангенгеймом беседу, содержание которой последний сообщил сопровождавшему его чиновнику; чиновник в тот же день изложил ее в официальном донесении. Согласно этому донесению канцлер сказал: Не подлежит сомнению, что в 1911-1912 годах политика Тирпица была правильной; именно этой морской политике мы обязаны обнадеживающим состоянием наших отношений с Англией. Если он в то время не мог полностью осознать справедливость точки зрения Тирпица, то в настоящее время он полностью разделяет ее. Даже в июле 1911 года Бетман признал своим поведением, что видит во мне орудие мира. Когда же в июле 1914 года причины, не имевшие ничего общего с германским флотом, привели к катастрофе, Бетман-Гольвег вернулся к своей теории козла отпущения, которой он держался в 1912 году; в этом он встретил полное одобрение как со стороны англичан, которые утверждали, что не хотели войны, а потому старались придать делу такой оборот, будто я являлся подстрекателем к войне, так и со стороны германской демократии, которая теперь, после окончания войны, радостно и торжественно отказывается от свойственного ей в 1900-1914 годах понимания необходимости военной мощи для Германии.
Не могу отказать себе в удовольствии привести здесь образчик современной германской историографии. «Франкфуртер Цейтунг» пишет (1918 г, #330): Разве лорд Холден не был в Берлине, разве он не предлагал заключить договор, по которому наш флот должен был лишь несколько уступать английскому. Бетман не принял этого предложения, и мы хорошо знаем, почему он поступил так. Не потому, что таково было его собственное желание, не потому, что он считал такое решение вопроса вполне обеспечивающим законные интересы Германии, а лишь по той причине, что он выказал жалкую трусость перед Тирпицем и его подручными-журналистами, перед наглой и преступной пропагандой, которую имперское морское ведомство вело за счет германского налогоплательщика.
Низость (не говоря уже о лживости), которую отражают подобные высказывания печати, к сожалению, далеко не единичные, освобождают Англию от забот по подысканию доказательств собственного благородства и германской подлости. На самом же деле, предложение лорда Холдена сводилось в конечном счете к отмене германского закона о строительстве флота, и лишь из «Франкфуртер Цейтунг» я почерпнул не совсем точную информацию о том, будто канцлер считал отмену закона вполне обеспечивающей законные интересы Германии. Меня, видимо, хотели сделать козлом отпущения, который-де свел на нет предпринятую Холденом честную попытку примирения{145}.
Но хорошо ли поступает Германия с точки зрения собственных интересов, когда разрешает поносить всех тех, кто заботился об ее безопасности и обороне?
Исходя из своей точки зрения, «Франкфуртер Цейтунг» имеет право спросить: раз действия Тирпица были настолько вредными, почему кайзер не сделал соответствующих выводов и не уволил его (в 1911-1912 годах сделать это было очень легко, ибо я неоднократно подавал прошение об отставке), или не отказался хотя бы дать свою подпись?
Со своей стороны я ставлю следующий вопрос перед теми немцами, которые полагают, что в 1914 году англичане вступили в войну из-за германского флота, а не из желания поддержать равновесие на континенте или из зависти к торговому конкуренту: считают ли они, что решимость к вступлению в войну созрела под влиянием новеллы 1912 года или же осуществления закона о строительстве флота?
Первая возможность отпадает сама собою. Если до 1912 года Англия принципиально стояла за мир, то два корабля, предусмотренные новеллой, разумеется, не могли заставить ее предпочесть войну. И если бы я отказался не от одного, а от всех трех кораблей, предусмотренных новеллой, и примирился бы с дипломатическим поражением, то разве Англия не использовала бы положения, создавшегося в июле 1914 года для развязывания войны и не стала защищать Францию и Бельгию? Если же Англия решила начать войну независимо от этого, то меня следует скорее упрекнуть в том, что я вообще сделал хоть какие-то уступки и тем самым превратился в известной мере в сообщника тех наших министров, которые в предвоенные годы вредили своей безответственной политикой экономии нашей обороне на море и на суше и тем способствовали проигрышу войны.