В декабре 1971 года был исключен из Союза писателей Александр Галич, и вскоре мы с Люсей пришли к нему домой; для меня это было началом большой и глубокой дружбы, а для Люси - восстановление старой, ведь она знала его еще во время участия Севы Багрицкого в работе над пьесой "Город на заре"; правда, Саша был тогда сильно "старшим". В домашней обстановке в Галиче открывались какие-то "дополнительные", скрытые от постороннего взгляда черты его личности - он становился гораздо мягче, проще, в какие-то моменты казался даже растерянным, несчастным. Но все время его не покидала свойственная ему благородная элегантность. Галич жил вдвоем с женой, Ангелиной Николаевной. В доме - довольно много антикварных вещей; недавно, когда он был преуспевающим киносценаристом ("На семи ветрах", "Верные друзья" и др.), он умел со вкусом распорядиться своими гонорарами; сейчас же ему было (пока) что продать, чтобы купить жизненно необходимое. На стене висел прекрасный карандашный портрет Ангелины Николаевны (я не знаю, кто был художник, - в эту женщину можно было влюбиться) и рядом стоял бюст Павла I. Я несколько подивился такому выбору, но Галич сказал:
- Вы знаете, история несправедлива к Павлу I, у него были некоторые очень хорошие планы.
(Недавно мы с Люсей читали интересную книгу Эйдельмана об эпохе Павла I, в чем-то подкрепившую для нас мысль Галича о некоторой несправедливости традиционных оценок этого человека.)
Еще один эпизод из этой встречи запомнился - может, и не очень значительный, но хочется рассказать. Я стал говорить о "Моцарте" Окуджавы я очень люблю эту песню. Но Галич вдруг сказал:
- Конечно, это замечательная песня, но вы знаете, я считаю необходимой абсолютную точность в деталях, в жесте. Нельзя прижимать ладони ко лбу, играя на скрипке.
Я мог бы сказать в защиту Окуджавы, что старенькая скрипка - это метафора и что все воспринимают Моцарта не как скрипача, а как композитора. Но в чем-то, с точки зрения профессиональной строгости, Галич был прав, и мне это было интересно для понимания его собственного творчества скрупулезно-точного во всем, филигранного. А "Моцарта" и другие песни Окуджавы я люблю от этого не меньше. Потом мы еще много раз бывали у него; после отъезда Галича за границу нам очень не хватало возможности заехать иногда в эту ставшую такой близкой квартиру у метро "Аэропорт". Бывал он и у нас, чаще всего - на семейных праздниках, всегда охотно и помногу пел свои песни, без которых нельзя себе представить наше время. Помню, как однажды он на секунду замешкался, не зная, с чего начать, и Юра Шиханович (голосом, который у него становится в таких случаях несколько скрипучим) попросил спеть "По рисунку палешанина... (кто-то выткал на ковре Александра Полежаева в белой бурке на коне...)". Саша тронул струны гитары и запел:
...едут трое, сам в середочке, два жандарма по бокам.
Его удивительный голос заполнил маленькую комнату Руфи Григорьевны, где мы все сидели. Сместились временные рамки, смешались судьбы людей, такие различные и такие похожие в своей трагичности (Александра Пушкина, Александра Грибоедова, Александра Полежаева и Александра Галича). Вскоре был арестован Юра Шиханович. Александр Галич летом 1974 года эмигрировал, а еще через три года - его не стало. "Столетие - пустяк".
Незадолго до отъезда Галич был у нас на дне рождения Люси. Он спел, в числе прочих, посвященную ей ностальгическую песенку о телефонах. Спел он в тот раз и свои, звучащие как завещание "А бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо!"", "Не зови - Я и так приду!", "Когда я вернусь...".
Последний раз я слышал голос Саши в "нобелевскую ночь" в октябре 1975 года. Сквозь помехи и ночные трески международных телефонных линий прорвался его теплый, низкий голос:
- Андрей, дорогой, мы все тут безмерно счастливы, собрались у Володи (Максимова), пьем за твое и Люсино здоровье. Это огромное счастье для всех нас...
Когда Люся вышла в 1975 году из поезда на парижском вокзале, первый, кого она увидела, был Галич, элегантный, с красными розами в руках. В 1977 году Галич приехал в Италию, где находились Люся (на операции для лечения глаз) и Таня и Рема с детьми, незадолго перед этим вынужденные эмигрировать. С Люсиных слов я знаю о трогательном эпизоде, произошедшем с Галичем и моим четырехлетним внуком Мотей. Саша звал ужинать в какой-то близлежащий ресторанчик. Мотя почему-то не хотел идти и заявил:
- Я не пойду, ты не тот Галич.
(Он уже знал о Галиче-певце, его песни уже существовали для него, но отдельно от Галича-знакомого.)
- Как не тот?
И Галич порывисто и легко встал на одно колено, положив на другое гитару, и запел:
- Снова даль предо мной неоглядная...
Мотя несколько минут внимательно молча слушал, потом сказал:
- Дидя Адя тоже хорошо поет.
