Сидели на кухне: Сережа - на своем обычном месте, спиной к балконной двери, остальные - кто на диванчике, кто на стульях вокруг стола. Говорили о разном, иногда полушутливо, иногда вдруг всплывали жизненно важные, принципиальные, даже философские темы. Все чувствовали, что, возможно, этот разговор - последний перед очень долгой разлукой. Часов в 12 Сережа попросил принести бумагу. Его очень волновало полученное нами за несколько дней до этого письмо, о котором я писал выше, - с угрозами "старшему и младшему Янкелевичам" от ЦК Русской Христианской партии (от КГБ!). Как всегда, он больше думал о других, чем о себе. Сережа написал проект Обращения по поводу письма; он не очень ему нравился, время шло. Наконец, уже в третьем часу ночи, Сережа сказал:
- Ну, ладно. Я пойду. Надо же и домой попасть.
(Подразумевалось - до завтрашнего ареста.)
Все вышли проводить его в прихожую, поцеловались. Он ушел. На другой день С. Ковалев был арестован.
Конец 1974 года ознаменовался для нас не только арестами и угрозами, но и переживаниями совсем другого рода.
В декабре 1974 года Борис Биргер нарисовал наш с Люсей двойной портрет. Эта картина не всем нравится, но мне кажется, что портрет удался, отражает что-то глубинное и важное. Мы с Люсей - вместе, с нашей общей судьбой, общим счастьем и общей заботой. Я - в раздумье, может в сомнении, в мысли. Люся - на минуту замерла с папиросой, но она вся - готовность к действию, помощи (романтическое начало, как сказал Биргер). Глядя на портрет, теперь - на репродукцию, я испытываю странное, волнующее чувство уже ушедшего в прошлое физического, материального бытия того конкретного времени, которое будет уходить все дальше и дальше и после нашей смерти, и одновременно чего-то вечного, остановившегося во времени, внутреннего.
Я надеюсь, в этой книге будет репродукция с картины1. К сожалению, репродукции (черно-белые и даже цветные) плохо передают цветовую организацию картин Биргера, переливающуюся и искрящуюся фактуру его письма. Биргер не принадлежит к числу модернистских художников; он пишет в почти традиционной манере, быть может чем-то - из старых великих мастеров отдаленно напоминая Рембрандта с его светописью и психологизмом, вряд ли кого-либо еще.
Сеансы продолжались почти весь декабрь - каждый из них был неким праздником. Биргер усаживал нас, потом начиналась его работа. При этом он обычно что-то рассказывал - о своей жизни, о чем-либо еще. Жизнь его действительно примечательна. Во время войны - в разведке. Потом преуспевающий, уже пользующийся известностью и признанием художник, но уже столкновение с Хрущевым на выставке в Манеже не предвещало ничего хорошего. Потом - исключение из Союза за подпись по делу Гинзбурга (кажется) и нежелание покаяться. Начинаются большие материальные трудности. Все же ему оставили мастерскую, и он работает, как никогда до этого, с каждой картиной поднимаясь на новый уровень (конечно, в искусстве нет одномерности, и кому-то ранние вещи могут нравиться больше поздних - но важно движение, отсутствие застоя и самоповторения).
После сеанса или в перерыве - чай, вскипяченный на плитке, разлитый вместе с густой заваркой в стаканы из толстого стекла, заранее приготовленная Люсей, принесенная из дома ее коронная ватрушка с изюмом - она очень нравится и Боре, и нам обоим.
Наши отношения с Биргером, начавшиеся тогда, продолжались и потом. Раз в год, вплоть до 1980 г., он приглашал нас на "вернисаж", показывал свои работы за год, выставляя, конечно, и более старые, в том числе наш двойной портрет1.
ГЛАВА 19
1975 год. Борьба за Люсину поездку. "О стране и мире". Болезнь Моти. Люся в Италии. Нобелевская премия. Суд в Вильнюсе
Болезнь Люсиных глаз - следствие контузии в октябре 1941 года, сопровождавшейся кровоизлиянием в области глазного дна, временной слепотой и глухотой. Во время войны у нее были еще ранения, но именно контузия послужила началом многолетних разрушительных процессов. В 1945 году Люся была демобилизована по инвалидности. В 1966 году оперирована на правом глазу с удалением хрусталика по поводу его дрожания (тремуляции). За это же время к хроническому увеиту, от которого она безуспешно лечилась в послевоенные годы, прибавилась глаукома (повышение внутриглазного давления, сопровождающееся отмиранием сетчатки). После операции удаления щитовидной железы глаукома не поддавалась лекарственной коррекции, стала необходимой операция. Многолетний увеит привел также к разрушению структуры стекловидного тела. Уже до 1974 года Люся видела очень плохо, и только ее исключительная приспособляемость давала ей возможность вести нормальный образ жизни. Люся, как я уже писал, инвалид Великой Отечественной войны II группы.
