Я жду - что будет в очередном фильме? В открытке от 11 февраля вдруг, видимо после очередного вызова к Обухову: "Обухов неожиданно предлагал санаторий, "чтобы закрепить результаты лечения" (какого? ха, ха)". Значит, можно ждать, что в очередном фильме появится такой разговор. Неважно, что Обухов прекрасно знает, что в его больнице Сахарова не лечили. Он будет говорить эти слова! В будущем фильме!
В последнем фильме: Андрей в телефонной будке, разговор со мной, я задаю вопрос, знает ли он об интервью Горбачева газете "Юманите", где Горбачев говорит и о нем. Андрей мне отвечает. В фильме нет моего вопроса, есть только ответ Сахарова, и получается для зрителя, который не знает, что осталось за кадром, что Сахаров сам себя считает правильно вывезенным в Горький и изолированным от всего мира. Такие кадры можно перечислять без конца. Я не могу, у меня нет на это сил. Я только могу просить не верить будущим фильмам, могу заранее сказать: мне страшно думать, что, вернувшись в Горький, я вместе с Андреем буду подвергнута, как и он, постоянному наблюдению камерой, что это ужасно - жить под всегдашним всевидящим оком телескрина.
В целом эти фильмы для меня - все подделка: это то, что выходит в мир из здания, названного Орвеллом "Министерство Правды". Каждый из них призван показать и доказать зрителю что-то конкретное - то, что нужно властям в данный момент: то Сахаров здоров, то он болен, то он не голодает, то он отдыхает, то он свободен, как все, то нет, то он свободно лечится, то его жена свободно едет за границу, то она здорова и так далее.
ДОПОЛНЕНИЯ
1
Четыре даты Воспоминания о его "Воспоминаниях"
Это как наваждение. Никак не могу привыкнуть, что книга живет сама по себе1. Стоит на полке. Лежит на столе. У нее немного загнулся верхний угол обложки, и я, проходя мимо, машинально прижимаю его ладонью, чтобы выровнять. Вздрагиваю, увидев, как кто-то деловито укладывает книгу в "дипломат".
Почти каждый день кто-нибудь мне звонит или пишет. Желая внести коррективы - не так сказал, не так было, кого-то обидел, о ком-то забыл. Ладно, когда это касается дат, неправильно написанных фамилий или каких-то названий. Чаще всего - дотошные указания, когда какое ведомство у нас в стране как называлось, все эти бесконечные ОГПУ, НКВД, МВД и КГБ, наркоматы, министерства, главки, как будто от переименований менялась их суть. И я сама неоднократно просила и прошу сообщать мне обо всех неточностях, чтобы в будущем книгу от них очистить. Но предлагают свое толкование, свое видение людей, событий, отношений. Нечто вроде "закрыть, слегка почистить, а потом опять открыть". Как будто для этого недостаточно уже появившихся воспоминаний и тех, которые готовятся к печати, - там Андрей то с юности больной, то укрывающийся со мной от допросов в больнице, то серенький, то беленький, да еще часто похожий на авторов воспоминаний. У кого-то Андрей в сороковые или пятидесятые годы читает (вслух, наизусть, при людях) Ахматову и Пастернака. Да не было этого! Это автор воспоминаний любил и читал, а не Андрей. И ничего худого нет в его рассказе про Андрея, только не про него реального это, а очередная легенда. Ахматову (кроме "Реквиема", который ему давал Зельдович) Андрей впервые читал в начале 1971 года. Я (неисправимая "ахматовка") дала ему "Бег времени". Побоялась дать американский двухтомник, потому что книги у него в доме пропадали. Дала, потому что в случайном разговоре поняла, что для него Ахматова - терра инкогнита. Он долго держал книгу, а возвращая, сказал, что кому-то из его дочерей Ахматова не понравилась. И я тогда не поняла - был ли это упрек мне или сожаление о них. Пастернака Андрей узнал тоже много позже, чем пишут о нем.
В 1983-м или начале 1984 года я привезла в Горький пластинку - Пастернак читает свои стихи. Андрей без конца ее слушал, особенно "Август". Однажды я услышала, как он (я что-то делаю в одной комнате, он - в другой) читает: "Я вспомнил, по какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы..." Горьковский пронзительный ветер, завывающий за темным стеклом окна. Голос Андрея за стеной. И острое чувство страха за него. Страха потери... "Отчего, почему на глазах слезинки..." - спросил-сказал Андрей за вечерним чаем. Ответила, что от счастья. Такое же было в ясный майский день - 25-е, весна 1978 года - время, когда я уговаривала Андрея начать писать "Воспоминания". Мы шли на день рождения к моей тете. Из большинства нашей родни она ни в какие годы - ни в тридцать седьмые, ни в Андреевы - не прерывала дружбы с нами, и Андрей пользовался ее особой симпатией. Мы подымались по лестнице. Андрей шел впереди. В какой-то момент свет, падающий из окна и через лестничный пролет, отделил его от меня. Он стал уходить на свет. Туда... Высокий. Еще совсем не сутулый. В зеленоватом костюме... Теперь я вижу это во сне.
