Вот такой документ. Из него непонятно, с какого же времени меня оперативно проверяли. И, выходит, не меня приобщили к делу Сахарова, а его ко мне. Правда, Андрей Дмитриевич всегда говорил, что я себя недооцениваю, что я у КГБ - враг ? 1. И странно, что объединили они наши дела только в 1988 году.
Второй документ также на одном листе, но заполненном с двух сторон. Привожу его с сокращениями. Лицевая сторона:
Секретно
Утверждаю
Начальник 5 Управления КГБ СССР
генерал-майор Иванов Е. Ф.
6 сентября 1989 г.
Постановление
о прекращении производством дела
оперативной разработки ? 10740.
9 августа 1989 г. я, начальник 1 отделения 9 отдела 5 Управления КГБ СССР полковник Шевчук А. К., рассмотрев материалы дела ? 10740 на "Лису" с окраской "антисоветская агитация и пропаганда", нашел: материалы дела утратили свою актуальность, в связи с чем
в ОСК: Боннэр Елена Георгиевна по ДОР ? 10740
постановил: дело прекратить со снятием объекта дела "Лису" со всех видов оперативного учета, материалы уничтожить<...>
Согласен.
Начальник 9 отдела 5 Управления КГБ СССР
полковник Баранов А. В.
На обратной стороне:
Акт об уничтожении дела ? 10740
<...>6.09.1989 г. путем сожжения уничтожены тома [перечислено 7 номеров] дела ? 10740.
Четыре документа из дела изъяты<...>, а именно
1. Заключение об осведомленности "Аскета" (еще одно их кодовое имя Сахарова - Е. Б.) в государственных секретах особой важности<...>
2. <...>и одна кассета с магнитной пленкой<...>
Ранее были уничтожены следующие тома дела [перечислено еще 576 номеров]<...>
Всего по этому акту было уничтожено 583 тома. Но первые 7 томов уничтожены на основании приведенного постановления. А на каком основании производилось уничтожение до 6 сентября 1989 года?
Были ли в сожженных томах рукописи и дневники Андрея Дмитриевича? Я все еще надеюсь, что они найдутся. Надеюсь, что уничтожались только следы многолетней слежки за нами, доклады осведомителей и другие материалы, которые они относят к оперативной разработке. Это же надо суметь испоганить, а потом ликвидировать такую кучу бумаги - на Андрея 200 томов, а на меня - 383. Но меня не очень интересует, как они вели за нами свою слежку, насколько глубоко проникали в нашу интимную жизнь. Не хочу я знать имена тех, кто в доме числился в друзьях, но работал на КГБ. И сегодня я живу, как жила раньше, дела и заботы КГБ в его прежнем качестве меня не касаются. И не очень верю, что его можно изменить так, что он станет адекватен демократическому государству. Но вдруг в нем найдутся люди, которые смогут разыскать бумаги Андрея Дмитриевича?<...>
3
Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова
Эти заметки - не родословная Андрея Сахарова. В них не использовано многое из собранных материалов, касающееся непрямых его предков. Но я стремилась максимально подробно рассказать о тех, кого он знал, о ком упоминает в книге "Воспоминания". О том, что, на мой взгляд, взволновало бы его. Мой выбор, моя воля, поэтому они "вольные". Внутренне - я писала их для него. Внешне - получилось для тех, кому интересна автобиографическая книга Сахарова. Заметки существенно дополняют ее первую главу и исправляют имеющиеся в ней неточности.
Казалось бы, что проще - написать обычный комментарий. Но бесконечное число раз я бросала работу на первой же странице. Можно проверить даты, уточнить названия, исправить ошибки в именах и фамилиях. А что делать с мифами? С судьбами людей? С событиями, которые вроде были, но - все было не так?
Андрей Дмитриевич не просто многого важного не знал или не помнил. Он не успел узнать. У него что-то отложилось в памяти из рассказов, которые слышал в детстве, по-детски избирательное, не откорректированное возрастом. Подростком он начал уходить в свою страстную одержимость наукой. Первая военная осень и эвакуация с Университетом, жизнь и работа на военном заводе, секретный "объект" вырвали его психологически из семьи и круга родных. Общение с родителями (тем паче с другими родственниками) стало эпизодичным.
Уже работая над книгой, Андрей Дмитриевич как-то сказал, что за годы работы в секретном городе Арзамас-16 он только однажды провел с родителями целый день, приехав к ним на дачу; один раз его отец несколько дней гостил на "объекте". И самым долгим общением с ним были три больничных свидания; последнее - за пять дней до кончины Дмитрия Ивановича.
Составляя наброски к будущему алфавитному указателю книги "Воспоминания", еще в Горьком, не зная, дошла ли рукопись до детей в США, я обнаружила, что нет даты смерти бабушки Андрея Дмитриевича с материнской стороны Зинаиды Евграфовны Софиано, и спросила у него. Он ответил: "Наверно, когда меня не было в Москве - в войну или в годы "объекта"". И книга, хотя он, после нашего возвращения в Москву, ее дополнял и редактировал, так и вышла без этой даты - не у кого было спросить! Но девичья фамилия его матери Софиано - обсуждалась нами неоднократно, потому что она трижды встречается у Пушкина.
