Потом он расспрашивал Герцена о цели, для которой Александр Иванович печатает «Колокол» и прочие издания. Герцен отвечал ему в коротких словах, что это была с детства его и Огарева заветная мысль – служить своей родине, и вот в Лондоне эта мечта наконец осуществилась.
– Так это не торговое дело? – спросил Бахметев. Герцен не мог сдержать улыбки.
– Типография мне стоит в год десять тысяч франков, – отвечал он, – иногда мои издержки окупаются, а иногда наоборот; это для меня довольно безразлично, потому что я свободно могу располагать такой суммой.
– Извините, что я вас так расспрашиваю, – сказал Бахметев, – это потому только, что если типография не коммерческое предприятие, то я хочу вам оставить двадцать тысяч франков на ваши издания и другие общие дела. Вот видите, – продолжал Бахметев, – у меня всего пятьдесят тысяч, вам оставлю двадцать, а тридцать тысяч возьму с собой и уеду на Маркизские острова, где буду в коммуне жить с людьми по-братски.
– Не делайте этого, – возразил Герцен с жаром, – не уезжайте на Маркизские острова, осмотритесь прежде; вы увидите сами, каковы и здесь люди. Не спешите, ведь и тут всё безотрадно и безнадежно. Какое братство! Вас ограбят и убьют. И мне не давайте этих двадцати тысяч франков, мне решительно их не нужно. Может, со временем вам встретится человек, который будет в них нуждаться для какого-нибудь полезного дела, а у меня хватает средств на типографию.
Но Бахметев был настойчив, упрям, он ни йоту не переменил своего решения и говорил резко и в то же время сквозь слезы, как ребенок:
– Не делайте мне возражений, это давно мною решено. Вы не имеете права отказать в принятии двадцати тысяч франков, ведь я даю их на полезное дело, обещайте взять их.
Но Александр Иванович сказал, что ничего не может решить без Огарева. На это Бахметев отвечал, что будет на другой день в
По возвращении домой Герцен после обеда долго толковал с Огаревым о предложении Бахметева. Николай Платонович смотрел на пожертвование несколько иначе, чем Александр Иванович.
– По всему, что ты говоришь, Александр, – сказал Огарев, – видно, что Бахметев имеет настойчивый характер. Он решил употребить на общее дело почти половину своего состояния; по мне, лучше тебе взять эти деньги, чем кому-либо другому.
– Если я возьму их, – отвечал Герцен, – то с тобой вместе и с тем, чтобы употреблять на общее дело только проценты, а капитал сберегу для него, если он когда-нибудь вернется; ведь с его неопытностью его наверное оберут; хоть бы сам-то уцелел. Однако я постараюсь отклонить его от его безумного предприятия.
На другой день, часа в четыре, Бахметев приехал к нам в
Но Бахметев не допускал никакой критики, а сказал только в ответ:
– Это давно решено, Александр Иванович… Если я ошибаюсь, то мне одному будет худо, и потому не стоит об этом рассуждать; а лучше порадуйте меня, скажите, что вы согласны взять эти двадцать тысяч франков, о которых мы с вами вчера говорили.
– Хорошо, – сказал Герцен, – я возьму их, но только вместе с Огаревым и с тем, чтоб употреблять на общее дело лишь проценты, а капитал будет храниться для вас у Ротшильда на случай вашего возвращения. Вы увидите, что я вам правду говорил, но вы молоды, немного самонадеянны, не хотите слушать советов. Забыл вам сказать, что мы вам напишем расписку и оба подпишемся.
– Зачем, зачем! – вскричал Бахметев. – Мне не нужно никакой расписки, я вам верю!
Но Герцен возразил, что иначе не возьмет денег, и расписка, подписанная обоими друзьями, была вручена Бахметеву, который на другой день поехал с Герценом в лондонскую контору Дома Ротшильда49. Там деньги Бахметева были обменены на английское золото; приказчики банка проворно бросали золото на весы и скатывали его свертками. Никогда никто не проверял этой операции; приказчики были немало удивлены, заметив, что Бахметев пересчитывает каждый сверток, и глядели на него с вопросительной улыбкой. Наконец Герцен сказал ему, что это не принято и что банки никогда не обсчитывают. Видя всеобщее внимание, Бахметев послушался Александра Ивановича и остановил проверку. За исключением двадцати тысяч50, которые он вручил Герцену, наш соотечественник, войдя в свой номер, уложил все свертки в большую простыню, в которой находились его белье и пожитки. Потом завязал простыню накрест двумя узлами, но заметно было, что в простыне есть что-то очень тяжелое. Видя это, Герцен предложил Бахметеву купить саквояж, на что последний ни за что не соглашался, уверяя, что это ненужная роскошь.
С мучительным чувством опасения за него Герцен взял билет на железную дорогу и проводил Бахметева в дальнее и по неопытности небезопасное путешествие.
