Еще раньше, в том же 1918 году, несколько российских офицеров, ушедших от первой волны массовых большевистских расправ, заложили на Дону основание будущих Белых армий. Скоро к ним присоединились беженцы с севера и военные из частей, до революции посланных на подмогу румынам. Все, кто ушел от большевиков и не мог вернуться домой из страха попасть в их руки, группами и поодиночке стекались на Дон. Сегодняшнему человеку трудно вообразить, что им довелось испытать, и нет сил рассказывать об этом. Их подвиги не отображены, и вряд ли остальной мир знает о них. Несмотря на все невзгоды, они были одушевлены одной–единственной мыслью: сражаться с красными. Но как сражаться, если они раздеты и разуты, пухнут с голоду, если нет оружия, лекарств и, главное, денег. Им стали помогать союзники. Два года продолжалась так называемая иностранная интервенция, и все впустую. К этому мы еще вернемся.
Мы переехали во дворец Котрочени в начале января 1919 года, но на Рождество и в день Нового года, 1 января, еще оставались в отеле. В канун же Нового года британская военная миссия, со многими оттуда мы уже близко сошлись, пригласила меня с мужем на обед. Там же были начальник штаба короля Фердинанда с женой. К концу обеда генерал Гринли выпил за здоровье короля Румынии, а румынский генерал провозгласил тост за короля Георга; оркестр исполнил государственные гимны. Потом снова поднялся генерал Гринли и выпил за мое здоровье и оркестр заиграл гимн Российской империи. Я слышала его впервые после революции. Стоя там у стола, я обливалась слезами. Проникшиеся моим страданием британские офицеры один за другим подходили и чокались со мной.
Дворец Котрочени располагается неподалеку от Бухареста. Это большое строение с прямоугольным внутренним двором, в центре которого стоит дворцовая церковь. Нам отвели удобные и прекрасно декорированные апартаменты, и мы снова почувствовали себя приличными людьми. Если бы не вечная тревога за отца, от которого я давно не имела никаких вестей и не могла ни сделать запрос, ни как то помочь ему, грех был бы жаловаться на жизнь.
Я ступила во дворец с тем единственным побитым чемоданом, что сопровождал меня из самой России, туалетные принадлежности были те же пузырьки и баночки с никелированными колпачками, прослужившие мне всю войну. Со мной были пара потертых платьев, перешитых из довоенного гардероба и уже состарившихся на четыре с лишним года, теплое нательное белье, мелочь вроде носовых платков со споротыми инициалами, а шелковых чулок не было и пары. Таким же неимущим был мой муж, потому что из Петрограда мы взяли ровно столько багажа, чтобы унести в руках, причем не брали ничего, что могло бы выдать нас при обысках.
Еще в отеле я послала за портнихой, та принесла последние парижские модели, в их числе коричневое вязаное платье из шелка. Это платье, сказала она, от Шанель, восходящей звезды на парижском модельном небосклоне. Все туалеты были совершенно недоступны мне по цене, я ничего не взяла. К тому же я не представляла себе, как их носят, я много лет не соприкасалась с миром моды. Зато вспомнила это имя: Шанель. До войны девушка по фамилии Шанель держала шляпную лавочку на рю Камбон — не она ли?
Прознав о скудости моего гардероба, королева поделилась со мной лишним, и ее личная портниха подогнала по моей фигуре длинноватые и широковатые платья. Еще мне перепали туфли, чулки и белье. Совсем другой человек глядел на меня теперь из зеркала, я едва признавала его. Путятину досталось несколько костюмов от короля.
Жизнь в Котрочени стремительно входила в рутинную довоенную колею. Старое возрождалось и мешалось с новым. Война оставила после себя множество нерешенных задач, они требовали незамедлительного внимания к себе. Королева бурлила энергией, живо откликалась на все новые запросы, не щадя себя, работала с утра да вечера. Мне не доводилось видеть человека ее положения, который бы с таким восторгом отдавался своим обязанностям. Никакое государственное дело не было ей в тягость. Сверх меры удовлетворяя ее честолюбие, Румыния готовилась значительно раздвинуть свои границы. Мысленно королева Мария уже видела себя в византийской тиаре и мантии, возложенных на нее в древней столице Альба–Юлия, хотя новые рубежи ее возросшего королевства еще не были очерчены. Исполнялась мечта всей ее жизни.
