В пять часов или чуть позже вносили поднос с кофейником и чашками, ставили на скамеечку для ног, поскольку вся остальная мебель была захламлена работой. Иногда с кофе были подрумяненные рогалики с ветчиной. К этому времени работа в основном была сделана, и Шанель откладывала в сторону ножницы, сходила с табурета и расправляла плечи. Если не оставалось ничего неотложного, отпускали манекенщиц. Рабочий день кончился. Но зачастую в спешке проглатывалось кофе и работа продолжалась. Кофе давал передышку. В компании с двумя–тремя угодливыми товарками и зашедшим приятелем Шанель опускалась на ковер, к скамейке с подносом, и с прежним напором заводила свои речи. Она бралась обсуждать все и вся с великим апломбом, порою с жаром, и часто голословно порицала людей и их дела. Она не стеснялась в выражениях, зато легко меняла свое отношение к чему бы то ни было. И она говорила, говорила, не давая никому сказать слово, тем более возразить. Ее заявления были непререкаемы. Она обладала такой силой убеждения, что заставляла вас согласиться с ней по любому поводу — не важно, как вы думали прежде или что подумаете потом, когда уйдете от нее.
С приближением показа она все больше нервничала, и как раз в последние напряженные дни она делала свои лучшие вещи. Порою казалось, что никак не успеть с делами и многие платья будут не готовы, но непостижимым образом к показу все было кончено. Накануне великого дня Шанель устраивала внизу, в «салоне», частный смотр коллекции, для своих, и тут она составляла окончательное мнение о вещи, решала, как ее показать и в какую очередь. Что нибудь выбивалось из общего ряда, и тогда вещь снимали с показа.
Все было как на генеральной репетиции спектакля. Это была своего рода пантомима, где манекенщицы были актрисами, а платья — их ролью. И действие было — игралась одежда. Чем совершеннее взаимодействовали манекенщица, платье и аксессуары, тем выразительнее была развязка, к вящему восторгу потенциального покупателя. Шанель знала язык платья, знала, чем оно может покорить, и на генеральной репетиции ее в первую очередь занимала эта психологическая задача. Она не упускала ни единой детали. Она до такой степени была сосредоточена на разборе, что открывала рот только для окончательного приговора.
— Это платье не годится для коллекции, белая ворона, отнесите его ко мне в студию и повесьте в чулан. А то чересчур коротко, морщит на спине и в плечах, переделать. Эта блузка не смотрится с остальным, нужна другая; отнесите весь ансамбль ко мне наверх. И последнее: пошлите за цветами, нужно, чтобы это вечернее платье немного повеселело, а то какое то старушечье, обожмите его на талии.
Благоговейная, почтительная тишина висела в салоне, где по стенам в ряд сидели владелицы магазинов готового платья. Они то и дело кивали друг другу, восторженно вздымая брови, что то озабоченно шептали в соседнее ухо. Вдоль стен, шурша короткими прямыми юбочками, упруго выступали манекенщицы. Все имело необыкновенно важный вид, поначалу забавлявший меня. Весь этот спектакль с манекенщицами, продавщицами и самой Шанель казался мне странным, не из жизни.
Открытие нового сезона в знаменитом парижском доме моделей всегда некая церемония, показательное для парижской жизни событие. Первые несколько дней коллекцию показывают исключительно зарубежным покупателям, в основном американцам, во множестве наезжающим за французскими фасонами для своих фирм. Рассылаются специальные приглашения, без них никого не пустят. Всякий покупатель стремится пораньше сделать заказы, чтобы пораньше договориться о поставках и по возможности опередить конкурентов. На первый день показа приглашаются исключительно представители серьезных зарубежных домов, и потому покупатели попроще всеми силами стремятся заполучить приглашение. Если они его не получат, то будут силой прорываться в дом. Показы у Шанель, хотя она еще и не достигла апогея своей славы, становились чрезвычайно популярны, улицу Камбон осаждали толпы негодующих покупателей, требовавших, чтобы их пустили.
Позднее у парадного входа выставлялся полицейский наряд, так что на дни показа у Шанель улица Камбон становилась достопримечательностью. Помню, я не успела прийти за час до начала демонстрации и не то чтобы войти — подойти к дверям не могла; а швейцар меня знал и, конечно, пустил бы. Пришлось идти в полицейский участок и оттуда звонить, чтобы меня провели через толпу.
