Особенно раздражал меня Павел Александрович. Он не просил, а требовал и был глубоко убежден, что имеет на это право.
При каждой крупной получке денег Федор Михайлович непременно давал пасынку значительную сумму. Но у того постоянно являлись экстренные нужды и он приходил к отчиму за деньгами, хотя отлично знал, как тяжело нам живется в материальном отношении.
- Ну, что пап_а_? Как его здоровье? - спрашивал он меня, входя, - мне необходимо с ним поговорить: до зарезу нужны сорок рублей.
- Ведь вы знаете, что Катков ничего еще не прислал и у нас денег совсем нет, - отвечала я. - Сегодня я заложила свою брошь за’двадцать пять рублей. Вот квитанция, посмотрите!
- Ну, что ж! Заложите еще что-нибудь.
- Но у меня все уже заложено.
- Мне необходимо сделать такую-то издержку, - настаивал пасынок.
- Сделайте ее тогда, когда мы получим деньги.
- Я не могу отложить.
- Но у меня нет денег!!
- А мне что за дело! Достаньте где-нибудь.
Я принималась уговаривать Павла Александровича просить у отчима не сорок рублей, которых у меня нет, а пятнадцать, чтобы у меня самой осталось хоть пять рублей на завтрашний день. После долгих упрашиваний Павел Александрович уступал, видимо, считая, что делает мне этим большое одолжение. И я давала мужу пятнадцать рублей для пасынка, с грустью думая, что на эти деньги мы спокойно бы прожили дня три, а теперь завтра опять придется идти закладывать какую-нибудь вещь. Не могу забыть, сколько горя и неприятностей причинил мне этот бесцеремонный человек!
Может быть, удивятся, почему я не протестовала против такого бесцеремонного требования денег. Но если б я поссорилась с Павлом Александровичем, то он тотчас пожаловался бы на меня Федору Михайловичу, сумел бы все извратить, представиться обиженным, произошла бы ссора, и все это подействовало бы на мужа самым угнетающим образом. Щадя его спокойствие, я предпочитала лучше сама терпеть и во всем себе отказывать, лишь бы в нашей семье сохранился мир.
V
