Приехав в штаб Петроградской обороны на Малой Морской, посадили в кабинете на кожаный диван, пока у них шло по поводу меня «совещание». Никогда мне не забыть этих двух часов. Рыжий офицер входил несколько раз, подбадривал, говоря, что мое дело затребовано с Гороховой, но заседание идет пока хорошо. «Долго ли меня здесь продержат?» – спросила я. «Здесь никого не держат – сразу расстреливают или отпускают», – ответил он. Затем вошел другой офицер, и начался допрос. Вместо вопроса об оружии и бомбах они принесли альбом моих снимков, снятых в Могилеве и отобранных у меня. Позвав еще каких-то барышень, требовали от меня объяснения каждой фотографии, а также ставили все те же вопросы о царской семье.
Офицер, который меня допрашивал, сказал, что жил недалеко от моих родителей в Териоках и видал меня с ними. «Посмотри, посмотри, какая она миленькая», – говорили они, смотря на фотографии великих княжон. Затем объявили мне, что отпускают домой.
«Я вас довезу и, кстати, еще раз осмотрю квартиру», – сказал офицер. Мы поехали. Вбежав к маме, я не верила своему счастью: я снова дома! Офицер же еще раз сделал тщательный обыск и уехал, сказав, что они в штабе получили обо мне письмо. Мать и я подозревали известную уже сестру.
Через месяц началось наступление Белой армии на Петроград. Город был объявлен на военном положении, удвоились обыски и аресты. Власть нервничала. Везде учились солдаты, летали аэропланы. С лета также ввели карточки, по которым несчастное население получало все меньше и меньше продуктов.
Свирепствовали эпидемии. Больше всего голодала интеллигенция, получая в общественных столовых две ложки воды с картофелем – вместо супа, и ложку каши. Кто мог, привозил продукты тайно; крестьяне привозили молоко и масло, но денег не брали, а меняли на последнее достояние. Мы отдали понемногу все: платья, гардины, шторы из всех комнат. За неимением дров распиливали и сжигали ящики, потом мебель: стулья и столы покойного отца.
Мать после дизентерии не вставала. Жили со дня на день, стараясь не терять бодрости духа и уповая на милосердие Божие. Приходилось иногда ходить и просить хлеба у соседей, но добрые люди не оставляли нас.
Накануне Воздвижения я была на ночном молении в Лавре: началось в одиннадцать часов вечера. Всенощная, полунощница, общее соборование и ранняя обедня. Собор был так переполнен, что, как говорят, яблоку некуда было упасть. До обедни была общая исповедь, которую провел священник Введенский. Митрополит Вениамин читал разрешительную молитву. Более часа подходили к Св. Тайнам: пришлось двигаться сдавленной среди толпы, так что нельзя было поднять руку, чтобы перекреститься. Ярко светило солнце, когда в восемь часов утра радостная толпа выходила из ворот Лавры – никто даже не чувствовал особенной усталости. В храмах народ искал успокоения от горьких переживаний и потерь этого страшного времени.
22 сентября вечером я пошла на лекцию в одну из отдаленных церквей и осталась ночевать у друзей, так как идти пешком домой вечером было далеко и опасно. Все последнее время тоска и вечный страх не покидали меня; в эту ночь я видела во сне о. Иоанна Кронштадтского. Он сказал мне: «Не бойся, я все время с тобой!»
Я решила поехать прямо от друзей к ранней обедне на Карповку и, причастившись Св. Тайн, вернулась домой. Удивилась, найдя дверь черного хода запертой. Когда я позвонила, мне открыла мать вся в слезах: рядом с ней стояли два солдата, приехавшие взять меня на Гороховую. Оказывается, они приехали еще ночью и оставили в квартире засаду. Мать уже уложила пакетик с бельем и хлебом, и нам еще раз пришлось проститься, полагая, что это наше последнее прощание на земле, так как они говорили, что берут меня как заложницу в связи с наступлением Белой армии.
Приехали на Гороховую. Опять та же процедура, канцелярия, пропуск и заключение в темной камере. Проходя мимо солдат, слышала их насмешки: «Ах, вот поймали птицу, которая не ночует дома».
В женской камере меня поместили у окна. Над крышей виднелся золотой купол Исаакиевского собора. День и ночь окруженная адом, я смотрела и молилась на этот купол. Комната наша была полна; около меня помещалась белокурая барышня, финка, которую арестовали за попытку уехать в Финляндию. Она служила теперь машинисткой в Чрезвычайке и по ночам работала: составляла списки арестованных, а потому заранее знала об участи многих. Кроме того, за этой барышней ухаживал главный комиссар – эстонец. Возвращаясь ночью со своей службы, она вполголоса передавала своей подруге, высокой, рыжей грузинке Менабде, кого именно увезут в Кронштадт на расстрел. Помню, как с замиранием сердца прислушивалась к этим рассказам. Менабде же целыми днями рассказывала о своих похождениях и кутежах. Она получала богатые передачи, покрывалась мехами и по ночам босая, в белой рубашке, танцевала между кроватями.
