Ни слова о беспорядках в России, ни намека на семейные неурядицы в Букингемском дворце.
– Как дела в России?
– О, великолепно.
– Как Ники? Говорят, его популярность растет с каждым днем.
– Да, действительно. А как Берти?
– Прекрасно. Я очень счастлива.
– Как я рада! А дети?
– Знаешь, Джорджи скоро женится.
– Милый мальчик! Я по-прежнему думаю о нем как о ребенке.
И так далее до бесконечности.
Обе, конечно, понимали, что из Ники ни за что не получится хорошего императора и что даже придворные льстецы не назовут Берти «идеальным мужем», однако сестры по умолчанию щадили чувства и иллюзии друг друга. Довольство, как они его понимали, состояло из иллюзий, а иллюзии покоились на лжи во спасение.
Живя на своих яхтах, стоящих в водах нейтральной Дании, вдали от европейских раздоров, они проводили счастливые три недели в атмосфере взаимного обожания и взаимного поощрения. Сам король Эдуард в то время подчинялся правилу «никакой политики». В течение трех недель никто не позволял себе даже намека на русско-британские разногласия, способные расстроить двух радостных дам. Должно быть, он огорчался из-за необходимости часами сидеть за столом, а не проводить импровизированные международные конференции, но тайные договоры не обсуждают на детских утренниках, тем более в присутствии двух седовласых девочек.
На обедах и ужинах присутствовали дети всех возрастов. Ничто, кроме смерти, не могло помешать участвовать в весенних копенгагенских встречах. Оглядываясь назад, я вижу лица: принца и принцессы Уэльских (позже короля Эдуарда и королевы Александры), императора Александра III и императрицы Марии, цесаревича Николая Александровича (позже царя Николая II), императрицы Александры Федоровны, Альберта-Виктора, герцога Кларенса, Джорджа, герцога Йоркского (теперь король Георг V), принцессы Луизы (позже герцогини Файф), принцессы Виктории, принцессы Мод (позже королевы Норвегии), великого князя Георгия, великого князя Михаила[55], великой княжны Ксении (позже моей жены), великой княжны Ольги, очень молодого принца Дэвида (нынешнего принца Уэльского), его сестры Мэри (нынешней старшей дочери монарха) и его брата Джорджа (нынешнего герцога Йоркского), меня и моих братьев, моей сестры, великой герцогини Мекленбург-Шверинской, и двух ее дочерей (нынешней королевы Дании Александрины и нынешней кронпринцессы Германии), принца Кристиана и принца Карла Датских (нынешние короли Дании и Норвегии) и так далее.
Все мы собирались в святилище двух матриархов, которые сидели на противоположных концах длинного стола. Высокие прически, прямые спины, торжественное выражение лиц. Они наблюдали за раздачей «сюрпризов» детям и благожелательно улыбались взрослым. Их улыбки словно говорили: «Вот видите, имея дело с родственниками, легко забыть о существовании дипломатических канцелярий! Кровь гуще тайных договоров».
На что бы ни намекали их слова и улыбки, они никогда не говорили банальностей. Обе обладали редкой искренностью, благодаря которой в их устах даже старые пословицы не звучали избито или обидно. Когда, положив руку на рукав своего внушительного зятя, императора Александра III, Александра предполагала, что главным качеством в отношениях великих держав должна стать доброжелательность, он кивал и почти с воодушевлением говорил:
– Ты права.
Любого другого за подобный совет он послал бы в нокаут!
Для того чтобы вычеркнуть весенние копенгагенские встречи из календаря европейских монархов, понадобилась мировая война. Весной 1924 года, когда я в последний раз поднялся на яхту королевы Александры после десяти пропущенных лет, я пожалел, что приехал. Одно дело – просто знать, что большинство сидевших за длинным столом умерли; и совсем другое – видеть пустоту в столовой и слушать тишину на яхте.
– Как в старые добрые времена, – сказала моя теща и героически улыбнулась.
О старых добрых временах не напоминало ничего, кроме присутствия двух сияющих улыбками сестер. Король Георг, королева Мария и их дети не могли приехать из Лондона. Кронпринцессу Германии по-прежнему считали «врагом»; естественно, она не могла приехать. Дети моей свояченицы, великой княгини Ольги[56], сидели на тех местах, где раньше сидели их кузины, дочери покойного дяди Ники.
– Давайте сыграем в палубный теннис, – предложил я им и выбежал вон.
Они последовали за мной, исполненные любопытства и легкого скепсиса.
– Ты умеешь играть в теннис, дядя Сандро?
– О да, – ответил я, – мы всегда играли в теннис здесь, на палубе.
– Царь тоже любил играть?
– Очень любил. Они с вашим покойным британским дядей, герцогом Кларенсом, были нашими чемпионами.
– Вы умеете плавать?
– Да. Видите тот британский эсминец? – Я показал на то место, примерно в полумиле от нас, которое в прошлом было зарезервировано для русской императорской яхты. – Раньше мы доплывали до того места, выпивали по стакану молока и плыли обратно.
– Разве на эсминцах продают молоко?
– Нет, – ответил я, – в то время там стоял другой корабль. Русский.
Дети зашептались, бросая на меня вопросительные взгляды. – В чем дело? – спросил я.
