Константин Алексеевич Коровин (1861—1939) – знаменитый «русский импрессионист», театральный художник, талантливый писатель и мемуарист. Книга его воспоминаний охватывает детство, дореволюционную жизнь в России, портреты наставников и друзей, знаменитые мемуары о Шаляпине, путевые заметки и избранные рассказы.Его любили, кажется, все! Художники, артисты, театральные деятели, писатели, которые между собой ладили далеко не всегда, с Коровиным дружили, невзирая на годы и расстояния. Целая галерея портретов, выписанных точно и с большой любовью, – Врубель, Серов, Горький, Савва Мамонтов, Репин, Шаляпин, Чехов…Текст печатается без исправления неточностей по изданию «Константин Коровин вспоминает…». Издательство «Изобразительное искусство», 1990.
© «Захаров», 2022
Я родился в Москве в 1861 году, 23 ноября, на Рогожской улице, в доме деда моего Михаила Емельяновича Коровина, московского купца первой гильдии. Прадед мой, Емельян Васильевич, был родом из Владимирской губернии, Покровского уезда, села Данилова, которое стояло на Владимирском тракте. Тогда не было еще железных дорог, и эти крестьяне были ямщиками. Говорилось – «гоняли ямщину», и не были они крепостными.
В то время, когда родился прадед мой, по обычаю сел и деревень, находящихся по Владимирскому тракту, при рождении ребенка отец выходил на дорогу и у первого, которого гнали в ссылку по этой дороге, Владимирке, спрашивал имя. Это имя и давали родившемуся ребенку. Будто это делали для счастья – такая была примета. Нарекали родившегося именем преступника, то есть несчастного. Так полагалось обычаем.
Когда родился мой прадед, по Владимирке везли в клетке с большим конвоем Емельку Пугачева, и прадеда наименовали Емельяном. Сын ямщика, Емельян Васильевич был впоследствии управляющим в имении графа Бестужева-Рюмина, казненного Николаем I декабриста. Графиня Рюмина, лишенная прав дворянства, после казни мужа родила сына и умерла родами, а сын Михаил был усыновлен управляющим графа Рюмина, Емельяном Васильевичем. Но у него был и другой сын, тоже Михаил, который и был мой дед. Говорили, что огромное богатство моего деда пришло ему от графа Рюмина.
Дед мой, Михаил Емельянович, был очень красивый и огромного роста – без малого сажень. И жил дед до 93 лет.
Я помню прекрасный дом деда на Рогожской улице. Огромный особняк с большим двором; сзади дома был огромный сад, который выходил на другую улицу, в Дурновский переулок. И соседние небольшие деревянные дома стояли в просторных дворах, жильцами в домах были ямщики. А на дворах стояли конюшни и экипажи разных фасонов – дормезы, коляски, в которых возили пассажиров из Москвы по арендованным у правительства дедом дорогам: он гонял по ним ямщину из Москвы в Ярославль и в Нижний Новгород.
Помню большой колонный зал в стиле ампир, где наверху были балконы и круглые ниши, в которых помещались музыканты, играющие на званых обедах. Помню я эти обеды с сановниками, нарядных женщин в кринолинах, военных в орденах. Помню высокого деда, одетого в длинный сюртук, с медалями на шее. Он был уже седым стариком. Дед мой любил музыку, и, бывало, сидит один в большом зале, а наверху играет квартет. Дед позволял только мне сидеть около себя. И когда играла музыка, он был задумчив и, слушая музыку, плакал, вытирая слезы большим платком, который вынимал из кармана халата. Я тихо сидел около деда и думал: «Дед плачет, так, значит, надо».
Отец мой, Алексей Михайлович, тоже был высокого роста, очень красивый, всегда хорошо одетый. И я помню, панталоны на нем были в клетку и черный галстук высоко закрывал шею.
Я ездил с ним в экипаже, похожем на гитару: мой отец садился верхом на эту гитару, а я сидел впереди. Меня отец держал, когда ехали. Лошадь у нас была белая, звали Сметанкой, и я ее кормил с ладони сахаром.
Помню вечер летом, когда на дворе поблизости ямщики пели песни. Мне нравилось, когда пели ямщики, и я сидел с братом Сергеем и своей матерью на крыльце, с няней Таней и слушал их песни – то унылые, то лихие, с посвистом. Они пели про любушку, про разбойников: «Девушки-девицы раз мне говорили / Нет ли небылицы из старинной были…», «Возле бора сосенок береза стоит / А под той березою молодец лежит.», «Вечерний звон, вечерний звон! / Как много дум наводит он / Про отчий край, про край родной.»
Хорошо помню: когда наступал поздний вечер и небо охватывала мгла ночи, над садом показывалась большая красная комета, размером в половину луны. У нее был длинный хвост, пригнутый вниз, который лучился светящимися искрами. Она была красная и будто дышала. Комета была страшная. Говорили, что она к войне. Я любил смотреть на нее и каждый вечер ждал, ходил смотреть на двор с крыльца. И любил слушать, что говорят про эту комету. И мне хотелось узнать, что это такое, откуда пришла она пугать всех и зачем это.
В большие окна дома я видел, как иногда ехала запряженная четверкой лошадей по улице Рогожской страшная повозка, высокая, с деревянными колесами. Эшафот. И наверху сидели двое в серых арестантских халатах, со связанными назад руками. Это везли арестантов. На груди каждого висела большая, черная, привязанная за шею доска, на которой было написано белым: «Вор-убийца». Отец мой высылал с дворником или кучером передать несчастным баранки или калачи. Это, вероятно, так было принято из милосердия к страждущим. Конвойные солдаты клали эти дары в мешок.
