— Может, из этого что-либо продадите? — спросил Владимир Васильевич, указывая на первые издания сочинений Державина, Фонвизина, Карамзина и Батюшкова.
— Нет, — ответил хозяин, — надо же что-нибудь читать-то зимою — это все мое повседневное чтение.
Во время последовавшей паузы появилась принимавшая нас старушка и доложила, что чай подан. Мы проследовали в столовую. Эта комната показалась мне довольно мрачной, тем более что окнами она выходила на восток, а время было вечернее.
Посередине стоял большой стол-сороконожка, у стены высился буфет красного дерева со множеством разнокалиберной старинной посуды, со следами увечья, а в простенках между окон полукруглые столы для закусок. На центральной стене висел большой портрет какого-то генерала в золотой раме.
Мы сели за стол, на котором кипел самовар красной меди и была расставлена старинная посуда, сплошь сборная и испорченная. За стул Криштофовича стала старушка, а за нашими стульями женщина, что сушила наше мокрое платье, и еще какая-то, не то кухарка, не то горничная. Эти последние были одеты в самые затрапезные платья, грязные и обдерганные. Старушка наливала чай и передавала его женщинам, которые в свою очередь подносили его нам. Чай Криштофовичу она поднесла сама. Женщины же обносили нас сливками, вареньем и сахаром.
Увидев, что я с любопытством рассматриваю портрет, хозяин потянул в направлении его пальцем и объяснил:
— Это — отец мой, генерал Евментий Криштофович, герой 12 года — Париж брал!
Памятуя, что мой отец возглавляет выставочный комитет но устройству юбилейной выставки к столетию 1812 года, я робко заметил, что этот портрет стоило бы отправить в Москву к торжествам.
— Куда уж, — возразил Криштофович, — не верю я этим музеям. Был у меня платок — отец покойник подарил; когда наши войска в Париж входили, то француженки этими платками цветы перевязывали, что нашим офицерам кидали, — так вот, тоже сын мой уговорил меня этот платок послать в музей 12 года. Я его ему отдал и так до сего времени и не знаю, дошел ли мой платок до места. Я чай, крадут много!
По-видимому, спорить было излишне.
Во время нашего чаепития в столовую вошла еще какая-то женщина и сообщила, что с села пришел священник и просит дозволения половить к ужину карасей в пруду. Криштофович милостиво это разрешил. Будучи с малолетства неравнодушен к рыбной ловле, я попросил позволения понаблюдать за этой операцией.
Возле маленького прудика, замеченного нами при въезде в усадьбу, стоял местный батюшка с наметкой в руках. Он был одет в суровую рясу из домотканого холста, в соломенную шляпу, также домашней работы, и в лапти с онучами. Получив разрешение, он погрузил наметку в воду, один раз провел ею ко дну и извлек из воды не менее полудюжины крупных карасей в фунт и более весом, не считая мелочи. Выбросив обратно мелочь, он забрал в кошелку крупную рыбу и отправился домой. Рыбная ловля была закончена в несколько минут.
Возвратившись обратно, я застал уже конец чаепития. С разрешения хозяина старушка присела на стул у края стола и также пила чай, остальные женщины исчезли. Владимир Васильевич был, видимо, раздосадован — с приобретением чего-либо дело не клеилось. Старик хозяин с непривычки устал, обмяк и клевал носом. Разговор почти замер. Мой приход оживил общество. Посыпались расспросы. Осведомившись, не хотим ли мы еще чаю, и получив отрицательный ответ, Криштофович предложил пойти отдохнуть до ужина. Было уже около семи часов вечера.
— Нам, пожалуй, уж на боковую пора, а То ведь мы с утра на ногах да и ночь спали из пятого в десятое — так что, если позволите, разрешите нам где-нибудь прилечь! — попросил Владимир Васильевич. Одновременно он прошептал мне, пользуясь глухотою Кришто-фовича: — Ну их с их ужином еще накормят какой-нибудь гадостью, живот только будет болеть.
Хозяин стал нас уговаривать, а мы решительно отказываться. После довольно длительного препирательства мы настояли на своем, и Криштофович, отдав распоряжение старушке проследить, чтобы наша опочивальня была приготовлена и убрана как следует, откланялся.
Старушка отвела нас на балкон подышать посвежевшим после грозы воздухом, а сама пошла хлопотать о нашем ночлеге. Мы молча сидели на древнем балкончике и смотрели на солнечный закат. Спустя некоторое время наша покровительница вновь появилась перед нами, объявила, что постели постланы, и застыла в ка-кой-то нерешительности. Владимир Васильевич заметил ее смущение и спросил:
— Чего, матушка, сказать-то еще хотите?
— Да вот, — конфузясь, ответила она, — слышала я, как вы с Иосиф Евментьевичем-то о старине говорили… Может, что мое вам пригодится?
— А какие вещи-то? — оживляясь, заинтересовался мой спутник.
— Да извольте сами поглядеть, я в зале на столике приготовила!
