— Как видите — я исполнил ваше желание. Завтра Государь лично выскажет вам свою признательность. Не забудьте завтра ко мне. — И добавил, смеясь: — Форма одежды — пиджак.
На другой день в десять часов утра отец был уже на императорской станции Царскосельского вокзала, где его ждал царский поезд — паровоз и вагон-салон. Вместе с ним ехало еще несколько неизвестных ему лиц. Как только поезд отошел от перрона, появился лакей с чаем, кофеем и утренним завтраком. Отец уже закусил в гостинице и от угощения отказался.
На вокзале в Царском Селе поезд ожидали придворные экипажи, и один из них доставил отца во дворец. Здесь его встретил дежурный гофмаршал, который проводил его в приемную и соответствующе инструктировал: «В 11 часов начнется прием, будут вызывать по имени, отчеству и фамилии, отвечать только на вопросы императора, самому вопросов не задавать, аудиенция продлится минут пять, выходя, не поворачиваться спиной к Государю».
Помимо отца в приемной еще было человека два-три. Присутствовавшие с любопытством рассматривали скромный мундир отца, украшенный жалким орденом Анны III степени и двумя юбилейными медалями (больших золотых медалей отец, как и дед, никогда не надевал, считая их наградой для дворцовых швейцаров). Не желая быть объектом внимания, он подошел к окну и стал с любопытством рассматривать устройство отопления — окна не были замазаны на зиму, но от них веяло теплым свежим воздухом, так как калориферы были помещены между двойными рамами. Из задумчивости его вывел неожиданно заданный вопрос:
— Что это вы с таким интересом рассматриваете? — Сзади отца стоял пожилой сановник в орденах и лентах, в густо зашитом золотом мундире.
— Да вот смотрю на отопление и думаю — хорошо бы так же у себя в имении устроить.
— А-а! Вы, значит, помещик. А смею спросить, где ваше имение?
— Под Москвой, станция Апрелевка по Брянской дороге.
— Брянскую дорогу я знаю. Кстати, как там сейчас пригородные поезда ходят?
— Надо бы хуже, да некуда, — ответил отец, — пять поездов в день, одноколейка, на разъездах стоишь до бесконечности, сорок верст до Москвы тащимся часа три, да еще поезда опаздывают на два-три часа. Черт знает что, а не дорога. И казна никак ее выкупить не может.
— Выкуп — дело сложное, его сразу не разрешишь!
— Ну, хоть бы второй путь построили до Малоярославца.
— Насколько мне известно, это имеется в виду.
— Это долгая история, а мне кажется, что все упирается в пайщиков: зачем им беспокоиться о том, что пассажирское движение ни на что не похоже и что дорога в военном отношении важная, — им бы только дивиденды шли… В конце концов все они жулики!..
На это сановник ничего не ответил и, видимо, желая переменить разговор, спросил:
— Вы каким идете?
— Право, не знаю, как вызовут!
— Наверное, я пойду первым, — сказал собеседник отца и успокоительно добавил: — Я не надолго, минут десять, не больше!
В этот момент пробило одиннадцать часов и открылась дверь царского кабинета. Камер-лакей провозгласил:
— Бахрушин, Алексей Александрович!
Отец вошел в кабинет царя. Николай II сидел за письменным столом, но при входе отца встал, вышел из-за стола и пошел к нему, протягивая руку.
— Мы ведь с вами давно знакомы, — сказал он, — рад вас видеть у себя и поблагодарить вас за ваш щедрый дар. Великий князь мне рассказывал чудеса. Скажите, вы давно собираете?
Отец ответил. За этим последовал еще ряд вопросов, столь же незначительных и формальных. После каждого ответа отца следовала пауза, во время которой царь обратной стороной согнутой левой кисти руки расправлял свои усы, затем новый вопрос, начинавшийся обычно словом «Скажите».
К концу аудиенции царь спросил:
— Скажите, а вы видели вчера «Царя Иудейского»?
Получив утвердительный ответ, он спросил:
— Какое у вас впечатление?
Отец воодушевился — он еще ни с кем не делился впечатлениями о вчерашнем спектакле и с увлечением начал высказывать свои мысли. Николай 11 неожиданно перебил его:
— А чего, собственно говоря, мы стоим? Садитесь, пожалуйста!
Они сели в мягкие кресла, царь достал свой портсигар и, протягивая отцу, предложил закурить. Отец продолжал излагать свои впечатления. Николай II. видимо, с интересом его слушал.
— А в общем, — заключил отец, — я считаю этот спектакль безусловно интересным и думаю, что он будет иметь успех у публики.
Наступила пауза. Наконец царь, рассматривая кончик своей горящей папиросы и не глядя на отца, проговорил:
— Да, конечно, но, к сожалению, разрешить его к представлению нельзя!
Услышав этот приговор над пьесой дружественно к нему настроенного вел. князя, отец немедленно забыл все наставления гофмаршала, а также и то, с кем он разговаривает.
— Почему вы так думаете? — несколько запальчиво спросил он.
Царь недоуменно улыбнулся, но ответил:
— Да, видите ли, появление такой пьесы на сцене оскорбит религиозные чувства многих. Актеры будут исполнять роли святых — это недопустимо! А потом не забудьте, что если разрешить эту пьесу, то ее будут ставить всюду, даже в провинции. Мы не гарантированы, что там ее не будут ставить кое-как и что это не превратится в глумление над Евангелием.
