Я все время оставалась заведующей библиотеками при этих школах. Через три года я написала, с помощью сестры Саши, маленькую статью о читаемых в воскресных школах книгах со статистической таблицей. Она была напечатана в каком-то сборнике по школьным вопросам. Ее похвалили в газете «Русские ведомости»{47}. Я была страшно горда видеть себя в печати. Сборник этот с моей статьей не сходил с моего стола. Я старалась навести разговор на него и как бы нечаянно привлечь внимание на мою статью с подписью «Е. Андреева».
Александр Иванович Урусов, перелистав ее рассеянно, сказал только: «Подписывайтесь Ек. Андреева, а не просто „Е“, чтобы ясно было, что это не Елизавета». И с тех пор я стала всегда подписываться Ек. Андреева, а потом Ек. Бальмонт.
Несмотря на все разнообразие моих интересов — общественных, литературных, жизнь моя в те годы была все же немало занята и мечтами о любви, романах, но, как и прежде, не мечтами о замужестве.
После нашей поездки на Кавказ и наших успехов в обществе там, я знала теперь, что меня и сестру Машу находят красивыми, в нас влюбляются, хотят на нас жениться не только из-за нашего приданого. Значит, мы можем выбирать, а не ждать, чтобы кто-нибудь, подходящий с точки зрения матери, осчастливил нас своим предложением.
С того времени именно и пробудилось во мне (я не говорю — в нас с Машей, потому что в ней эта перемена не была столь заметна, как во мне) желание нравиться, увлекать, побеждать. До тех пор мы вообще были очень наивны для наших лет, в нас совсем не было кокетства. И воспитывались дома мы в этом отношении очень строго. Нам с детства внушалось, что внешность не имеет никакого значения. Люди родятся красивыми или некрасивыми, на то воля Божья, важны только душевные качества, которые каждый человек своей волей может и должен развивать в себе, подавляя дурные и недостойные инстинкты.
И в этом мать служила нам примером: она никогда не занималась своей внешностью, не смотрелась даже в зеркало. Горничная причесывала ее, наложив ей на голову шиньон с буклями, подавала ей шпильки и зеркало в руки. Мать мельком взглядывала на себя, чтобы не было «криво-косо», как она говорила. Так же, когда она одевалась у себя в спальне, стоя перед большим трюмо, она поднимала на зеркало глаза, только если прикалывала брошь или поправляла наколку на голове. Она никогда не говорила о своей внешности и о внешности других и нам запрещала это.
Одевали нас в детстве очень просто, только чтобы было тепло и чисто. О красоте никогда не было речи. Если мы вырастали из платья или оно становилось нам узко, мать говорила: «Не беда, доносят и так до будущего года». На следующий год нам шили на рост — обыкновенно перешивали из платьев старших сестер — отпускали юбки ниже колен, когда детская мода была носить юбки до колен, рукава длинные висели чуть ли не до пальцев. Мы видели, что мы, по сравнению с другими детьми, одеты безобразно, но, конечно, не смели заикнуться об этом, раз это практично и экономно.
За нашими манерами мать очень строго следила: «Как стоишь, подбери губы», «не таращить глаза», «не маши руками», «что согнулась в три погибели», «не топай, как лошадь». Эти окрики выпадали обыкновенно больше всего на мою долю.
Всех нас мать считала некрасивыми и всегда подчеркивала наши недостатки, когда кто-нибудь из посторонних хвалил нашу внешность. Кокетство считалось пороком, совершенно недопустимым в порядочной девушке, и беспощадно преследовалось в нас нашей матерью. Скромность была первой добродетелью и украшением молодой девицы.
С мужчинами, хотя бы близкими родственниками, даже с родными братьями, мы должны были держаться на известном расстоянии, нам не позволялось никакой фамильярности или интимности ни в словах, ни тем более в жестах. Мне однажды очень досталось от матери за то, что я при мужчинах упомянула, что брала ванну. В другой раз, тоже в мужском обществе, я сказала, что мадам Бовари носила белые чулки под амазонкой, и этим вызвала совершенно «непристойную» выходку со стороны одного гостя, молодого человека, сказавшего, поглядев на мои ноги: «А вы, Екатерина Алексеевна, всегда в черных чулках». Моя мать была вне себя от этого неприличия и обвинила меня в нем.
Вообще моя мать была очень взыскательна к нашей манере выражаться. Однажды, еще подростком, я провинилась — меня выгнали из-за стола за то, что я сказала в многочисленном обществе: «От этого ужаса на стену полезешь». Я так и не поняла, почему меня наказали и отчего мать за меня «со стыда сгорела». В другой раз провинился, к нашей радости, один молодой профессор, потому что в нашем присутствии, барышень, за столом распространялся о том, как после купания он растирал полотенцем тело докрасна.
Эта придирчивость матери породила в нас робость и конфузливость — мы боялись не так сделать, не так сказать, — с которыми я усиленно боролась и, должна сказать, довольно безуспешно.
