Теперь я всегда чувствовала в нем какую-то отчужденность по отношению ко мне. Никогда между нами не было и намека на наше прошедшее. А когда я раза два пыталась коснуться его, он резко переменял разговор, так что ясно было, что он не хочет реминисценций.
В последний раз я видела Александра Ивановича меньше чем за год до его смерти.
Я была проездом в Москве и навестила Урусова, который, как я знала, опасно болел. Он вышел ко мне в гостиную в халате, худой, бледный, почти совсем оглохший — неузнаваемый. Около него лежала трубка, но, говоря со мной, он не подносил ее к уху. «Я вас слышу, я вас очень хорошо слышу, — сказал он, внимательно и ласково всматриваясь в меня. — А других не слышу и немного от этого теряю, надо сказать», — совсем по-прежнему шутил он. Он расспрашивал о Бальмонте, обо мне… О своей болезни ни слова. Когда я стала расспрашивать о ней, он весело сказал: «Это скучно, не будем терять драгоценных минут, что вы со мной, сердобольная Екатерина Алексеевна. Я вас больше не увижу». — «Почему? — искренне не поняв его, спросила я, — ведь мы вернемся из-за границы и будем жить в России». — «Но тогда уже меня не будет», — так же весело сказал Урусов.
В первый раз за эти пять лет я почувствовала его прежним, как он был, когда я любила его.
Он стал рассказывать, как все добры к нему. «Ваша матушка навещала меня, ваши милые сестры, мои друзья, все балуют меня. Дома у меня рай, Мари так замечательно за мной ухаживает, в сущности, я еще жив благодаря ей». И вдруг, необычайно оживившись: «А помните, — сказал он, — как вы когда-то, сверкая вашими черными глазами, восклицали в негодовании: „Мне нет дела до вашей Мари, я не хочу, чтобы вы о ней говорили…“» Он произнес эти слова вполголоса, поглядев на дверь, за которой, должно быть, была его Мари. Мне стало очень неловко. «Неужели вы помните эти глупости?» — тоже вполголоса сказала я. «Глупости! Я был так счастлив тогда». Он растроганно посмотрел на меня. «И другой вечер в вашей столовой: „я — ваша“. Эти слова всегда живут в моем сердце».
Он нагнулся ко мне и поцеловал мою руку. Я обняла его за шею и поцеловала в голову. «Как великодушна молодость!» — вздохнул он и закрыл глаза.
Я не могла говорить от волнения. Мне казалось, что я и теперь так же горячо и восторженно люблю его, как и тогда, семь лет назад.
И долго потом жалела, что не нашла слов сказать ему то, что и раньше никогда не решалась сказать: как я его любила и как счастлива была, что знала его.
«Бальмонт? Это иностранная фамилия»?{61} — спрашивали все, кто в первый раз ее слышал.
Фамилия не русская, хотя похожая на Лермонт(ов). Но наши розыски с Константином Дмитриевичем, не из Шотландии ли она, ни к чему не привели.
