Но на разъезды нужны деньги, и он опять погружается в мысли о добывании их. Ему предлагают поездку в Закаспийский край (Баку, Самарканд, Бухару), десять — двенадцать выступлений с обеспечением в 2000 рублей. Но он без ужаса не может думать о выступлениях. «Хочу устроиться иначе, зарабатывать скромно, но достойно — писательством». В издательстве Пашуканиса должны выходить его книги «Горящие здания» и «Будем как Солнце», в 10 000 экземпляров. С этих книг он мог бы получить от 200 до 400 рублей, но — типографии не печатают. Он надеется заработать больше в газетах, где его печатают в «Русском слове», в «Утре России», в «Республике». Но пока он сидит и читает у себя. «Я не хочу принимать никакого участия в общественной жизни. Я очертил вокруг себя магический круг и возвращаюсь к тому себе, который был с тобой в Сулаке и Мерекюле… Ничто из свершающегося в России не имеет власти над моей душой. Я — атом и пусть буду атомом в своей мировой пляске, в своем едином и отъединенном пути». Так он живет уединенно и сосредоточенно в Москве из месяца в месяц, собираясь приехать ко мне. За Киру он успокаивается: нога ее срослась, она ходит, пишет ему жизнерадостные письма, изучает персидский язык, что Бальмонту кажется очень «трогательным». Он откладывает свою поездку к ней, а ко мне все продолжает собираться.
Вскоре ему надоедает печататься в газетах. «Скоро исполнится твое предсказание, и я совсем замолчу. Я слишком глубоко презираю все, что теперь делается. Уезжать из России, однако, не хочу еще, хотя бы мог. Катаками мне сказал, что Токийский университет будет рад дать мне кафедру с полной свободой выбора тем. Может быть, позднее я этим воспользуюсь». В другом письме: «Я не думаю, что нужно что-нибудь говорить и печатать, не думаю, что это может оказать какое-нибудь заметное влияние, — но писать и печатать — это, кажется, одна из последних зацепок, удерживающих в жизни, во всяком случае удерживающих меня в России. Без этого завтра же я уехал бы в Японию».
В нескольких театрах ставят пьесы в его переводе. В Малом театре — «Саломею» Оскара Уайльда, в Камерном возобновляют «Сакунталу» и хотят поставить пьесу Кромелинка «Ваятель масок». Затем он устраивается в издательстве Сабашникова, которое предлагает ему печатать все его прежние переводы (и мои тоже), начиная с Эдгара По, Гамсуна, Ибсена… Он подписал с ним договор на 15 процентов с каждой книжки, которая будет печататься в 100 тысячах экземпляров. Получил задаток в 3 тысячи рублей. Из них Бальмонт посылает 500 мне, считая, что они мне принадлежат. Таким образом, его дела устраиваются, он сможет жить на такой заработок, но все вокруг так шатко, что он еще не решается уехать из Москвы ко мне.
Октябрьские дни Бальмонт провел в Москве. Он часто писал мне, но я многих писем не получила, как мы потом выяснили, а несколько писем потерялись у меня. В ноябре он писал: «Два слова лишь, я жив, и все мы живы, хотя эту истекшую неделю ежеминутно могли быть расстреляны или, по крайней мере, застрелены. Стрельба была чудовищная, бессмысленная и беспрерывная. Первые сутки событий я был здесь, в Николо-Песковском. Вторые начались, я пошел на Покровку и там застрял на 5 дней, прохода на Арбат не было. 1 ноября стосковался и во что бы то ни стало хотел придти сюда. Исходил верст 25–30 (с 12-ти утра до 7-ми вечера), но везде натыкался на полосу огня. Наконец я уже третьи сутки здесь».
«Я не в силах ничего говорить, да и что говорить. Все очевидно. Я читаю „Историю России“ С. Соловьева, прочел о начальных временах Руси, о Стеньке Разине, о Смутном времени, о начале царствования Петра — русские всегда были одинаковы, и подлость — их родной воздух».
И еще в другом письме (16 декабря 1917): «Читаю „Историю России“ С. Соловьева. Но Боже, какое это печальное и нудное чтение. История России есть история тьмы, убийств, трусости, своекорыстия и подлости. Ни одного светлого лика. Ни одной озаренной прогалины. Русские — самый низкий народ из всех существующих на земле».
Затем позже (21 декабря 1917 года): «Читаю „Былины“. Но все русское мне тяжко. Кованые сапоги, которыми толстоногие черные кафтаны проламывают чужие головы». В этом письме Бальмонт прибавляет: «Миша Сабашников погорел целиком, лишь сам жив и семья. Они пережили обстрел гранатами, от снарядов и загорелось. Весь исполинский дом сгорел».
