Живое чудо есть от века и доднесьВ темницах раковин, в ночах, душой я весь.Мне жемчуг — весть из бездн, что будут дни другие.ОНАВ мгновенной прорези зарниц,В крыле перелетевшей птицы,В чуть слышном шелесте страницы,В немом лице, склоненном ниц,—В глазке лазурном незабудки,В веселом всклике ямщика,Когда качель саней легка,На свеже-белом первопутке, —В мерцаньи восковой свечи,Зажженной трепетной рукою,В простых словах «Христос с тобою»,Струящих кроткие лучи, —В глухой ночи, в зеленоватомРассвете, истончившем мрак,И в петухах, понявших знак, —Чтоб перепеться перекатом,—В лесах, где папоротник, взвивСвой веер, манит к тайне клада,Она одна, другой не надо,Лишь ей, Жар-Птицей, дух мой жив.И все пройдя пути морские,И все земные царства дней,Я слова не найду нежней,Чем имя звучное — Россия.КОЛЫБЕЛЬНАЯЯ всегда убаюкан колыбельною песней,Перед тем, как в ночи утонуть,Где, чем дальше от яви, тем чудеснейОткрывается сказочный путь.В дни, как был я ребенком, это голос был няни,Уводившей меня в темноту,Где цветы собирал я для певучих сказаний,Их и ныне в венок я сплету.В дни, как юношей был я, мне родные деревьяНапевали шуршаньем вершин,И во сне уходил я в неземные кочевья,Где любимый я был властелин.А поздней и позднее все грозней преступленьяЗавивали свой узел кругом,Но слагала надежда колыбельное пеньеИ журчала во мне родником.И не знаю, как это свершилось так скоро,Что десятки я лет обогнул,Но всегда пред дремотой слышу пение хора,Голосов, предвещающих гул.А теперь, как родная, так далеко Светлана,И на чуждом живу берегу,Я всегда засыпаю под напев Океана,Но в ночи — на родном я лугу,Я иду по безмерным, распростертым просторам,И, как ветер вокруг корабля,Возвещают мне руки, приближаясь к озерам,Что бессмертна Родная Земля.А безмерная близко расплескалась громада,И всезвездный поет небосвод,Что ниспосланный путь мой весь измерить мне надоИ Светлана меня позовет.К. Д. Бальмонт. 1926 г. Письмо К. Д. Бальмонта Е. А. Андреевой-Бальмонт на обороте фотографии
Как, верно, очаровательно сейчас в русском лесу, в русской деревенской глуши. Вот где я бы хотел быть. Я и ухожу туда мыслью часто, часто. И когда мысль дойдет до каких-то зеленых пределов, пересеченных озерной водой, в душе рождаются стихи, и я чувствую, что моя связь с Россией слишком глубока, чтобы из-за стольких-то лет отсутствия она могла сколько-нибудь ослабеть. Нет, она углубляется в моей разлуке, а не слабеет, как все в душе становится углубленнее, когда проходишь путь «от полудня до звездной ночи».
В последние, тридцатые годы Бальмонт отвращается от западных литератур и полностью обращается к славянским. Может быть, это было вызвано его тоской по родине, по России.
