Катя милая, я уже опять в Забайкалье, ночью приезжаю в Читу, послезавтра из Иркутска уже вступаю в полосу настоящего возвращения. Едем пока без опоздания и без загромождений. Не знаю, как будет дальше. Хорошо было проехать цветущую Маньчжурию. Я никогда еще в жизни не видел столько ландышей. Весь наш поезд был свадебным поездом, они белели из всех окон. Ландыши и орхидеи, белые и голубые. Изысканно-прекрасные белые орхидеи растут там в изобилии. Сейчас еду зеленой пустыней. Я радуюсь возвращению — как радовалась бы Литва{120}. Это предельная степень. Целую тебя. Скоро свидимся. Твой К.
Катя милая, я уже чувствую себя почти в близости от Москвы и Ладыжина. Правда, половина Сибирского пути уже за мной, миновали Читу сегодня утром в 6 часов. Еду в дыме, густом как туман. Это горит лес, кабинетские леса{121}. Дым стелется на многие десятки, кажется, на сотни верст. Даже небо затянуто дымом, и Солнце скрылось.
Я сейчас в очаровании только что прочитанной фантазии Beckford’a «Vambek» [169], в издании Маллярме. Это гениальная вещь, исполненная архитектурной музыки. Я мало знаю прозаических книг, которые бы так мне нравились. Если ты еще не читала эту вещь, не читай. Я с удовольствием буду читать ее вслух в Ладыжине. Мне это так же нравится, как «Peau de chagrin» [170] Бальзака, и может быть сильнее. Я нашел формулу для этого произведения. Когда вчера в полночь я его кончил, у меня невольно вырвалось восклицание: «Здесь вся грозность суровой грозы, промчавшейся со своими чудовищными тучами, и вся трогательность нежного цветка, дрожащего на тонком стебельке под тяжелой каплей дождя». Хорошо, если бы ты наготовила на лето достойных французских книг. Я очень соскучился по Франции и буду считать великим счастьем опять попасть туда. У меня с французами гораздо больше общего, чем с русскими.
Где ты сейчас теперь? Напишу с дороги еще — и в Брюсовский, и в Ладыжино.
Целую тебя и Нинику. Радуюсь возвращению. Твой К.
Катя милая, я не знаю, где ты сейчас. Верно, в этот солнечный вечер ты прощаешься с Брюсовским. Или нет? Я не могу тебе выразить, как мне глубоко жаль, что этот дом продан, что его больше нет. Для меня он часть тебя, часть меня, часть нашей жизни. Я люблю все прошлое с суеверной привязчивостью. И у меня такое чувство, что вы все очень пожалеете, что этого дома больше нет. Я послезавтра в Питере. Счастлив безгранично, что еду домой. Точно из ссылки возвращаюсь. Обнимаю тебя. Писал в Брюсовский. До скорой встречи в Ладыжине. Твой К.
Катя милая, шлю тебе самые светлые мысли в мой день. Я окружен сейчас цветами, но с тобой их больше. Мы свидимся на ближайшей неделе, — верно, в субботу, в Москве. Или ты будешь в Ладыжине? Я не нарадуюсь, что наконец мое путешествие кончилось. Пишу стихи и собираюсь упиться деревенской тишиной. Всем жительницам Ладыжина мой привет. Обнимаю тебя. Твой К.
Катя милая, вероятно, ни одним из моих последних сонетов я не смогу доставить тебе такого удовольствия, как прилагаемым сонетом «Постель». Этот сонет могут вполне оценить только те, которые не однажды нашли в постели полный мир, снова примиривший их с миром дневного сознания.
Нюша и Таня пришли от него в восторг, и у меня с Нюшей одновременно вырвалось восклицание: «Кому это понравится, так Кате».
Вчера, когда писал тебе, забыл еще попросить непременно привезти «Змеиные Цветы». Протелефонирую в «Скорпион», чтоб тебе прислали, с надлежащею уступкой, я уплачу. А может, они и даром пришлют.
Не замедляйся в Москве, если возможно. Здесь стоят чудесные дни. И луга скоро выкосят, а сейчас они волшебный ковер, симфония голубого и желтого. Целую тебя. Все ждем. Твой К.
Катя милая, мне странно, что уже не Ока, а Клязьма передо мной. Здесь очень живописно и хорошо. Много красивых лесных прогулок. Вчера пришлось долго ждать на Ярославском вокзале. Собачка старой дамы обременяла меня своей любовью. Это кончилось взрывом ярости со стороны поклонника сиамских кошек. Город мне вреден.
Милая, целую тебя. Твой К.
