Мы с Машей должны были от себя проходить через ее комнату, поэтому мы являлись невольными свидетелями ее препровождения времени. Мы никогда не видали более праздного существования. Особенно это поражало в нашем доме, где все постоянно были заняты. Она всегда почти сидела сложа руки, устремив вдаль тусклый взгляд своих выпуклых глаз. Она сидела так часами в ожидании завтрака, чая, обеда, смотрела на часы, чтобы первой прийти в столовую. Там она ловила всех проходящих мимо нее, умоляя посидеть, побеседовать с ней. Меня она заманивала к себе «почитать журнальчики». Она получала на свое имя «Ниву»{35} и «Паломник». Их она давала читать только у себя в комнате. Я обожала «Ниву» и с нетерпением ждала новые номера; с восторгом рассматривала картинки и читала журналы от доски до доски. Иногда читала тетке вслух… В «Ниве» как раз печатались дивные романы Всев. Соловьева «Сергей Горбатов», «Последний вольтерьянец» и другие. Тетка плохо слушала, ей только важно было не оставаться одной, и она меня всегда задерживала, предлагая мне то черносливинку, то мятный пряник. Должна сознаться, что я редко проявляла «настоящую гордость» и отказывалась. Братья смеялись надо мной, называя теткиным любимчиком, и когда мне случалось нашалить или сделать что-нибудь предосудительное, они кричали гнусавым голосом, подражая тетке: «Это, наверное, андел-Катенька, добродушная такая».
Тетка прожила у нас до самой смерти. Умерла, когда я уже вышла замуж. У нее была нервная болезнь со страшными припадками каталептического характера. Мы, дети, очень боялись этих припадков. Я много раз видела, как она замирала в том положении, в котором ее заставал приступ: с поднятой в руке гребенкой, когда расчесывала волосы, с ложкой в руке, которую подносила ко рту. Она начинала трястись, холодела и падала, если ее вовремя не подхватывали. Ее поднимали и клали на постель, где она лежала неподвижно, как мертвая, пока не приходила в себя, никого и ничего не узнавала вокруг.
Она благоговела перед моей матерью, любила ее и боялась не меньше нас. Когда она ослушивалась матери, ее главная забота была, «как бы сестрица не узнала».
Ал. А. Андреева
Вспоминая ее в последние годы у нас, я с трудом представляла себе тетку такой, какой она была вначале своего вселения к нам, — так разительна была перемена, происшедшая с ней в нашем доме, под влиянием моей матери. Тетка придумывала себе постепенно какое-то подобие занятий; кроме того что она, как всегда, стригла купоны, пересчитывала деньги, записывала расходы, она теперь без конца переписывала поминания для церкви «О здравии» и «За упокой». В подражание матери вязала крючком салфеточки. Тон ее в обращении с родственниками, зависящими от нее, с прислугой совершенно изменился. Она перестала важничать и даже не так гнусавила. Она чаще ходила в церковь. Когда восседала на диване, клала перед собой книгу. Правда, она почти всегда засыпала над ней и не знала, что она читает. Она, очевидно, начала стыдиться своей праздности. И к нашей жизни с сестрой Машей проявляла больше внимания. И лицо ее, столь безобразное, стало менее глупым и противным. Или мы к нему привыкли? Нет, она стала другой, это все замечали.
После смерти отца и вскоре за ней последовавшей смерти Марии Петровны Караузе у нас в доме уже не было больше гувернеров и гувернанток. Саша стала главной помощницей матери, она взяла на себя заведование воспитанием и образованием младших сестер и братьев. И задача эта — нелегкая, если принять во внимание, что нас восемь человек под ее началом и все мы очень разные по возрасту, характеру и способностям.
Со взрослой уже сестрой Маргаритой Саша «выезжала в свет», вывозила Маргариту, несмотря на небольшую разницу лет между ними. После замужества Тани следила за занятиями Анеты и Сережи, тоже уже полувзрослых, проверяла отметки двух младших гимназистов, ездила объясняться к Л. И. Поливанову — директору их гимназии и наблюдала за нашей жизнью с Машей.
Как прежде через гувернанток, так и теперь мы, младшие, обращались к матери не прямо, а через посредство Саши. Когда кто-нибудь из нас решался обратиться прямо к матери, она всегда спрашивала: «А что сказала Саша, ты говорил с ней?» Она всегда одобряла все решения сестры и соглашалась с ними. Мы тогда не знали, что Саша обо всем, касающемся нас, советовалась с матерью, и они обе поступали по обоюдному соглашению. Между ними никогда не бывало трений, разногласий. Или нас в них не посвящали?
Когда мы пытались жаловаться сестре на несправедливость, Саша всегда держала сторону матери. Для нее она была величайшим авторитетом, Саша никогда не сомневалась в правоте матери и никогда не позволяла нам выказывать никаких суждений о ней, тем более отрицательных.
