В воскресенье решили праздновать, погулять по горам. Отправились из Цюриха в Хергисвиль на Люцернском озере и оттуда начали подъем на Пилатус. Подниматься от уровня озера нужно было около 1,800 метров, но это нас не устрашило. Это было мое первое восхождение на горы. Был жаркий день. Итти нужно было по открытым местам. Одежда наша для горных прогулок была вовсе неподходящая. Наши крахмальные воротнички совсем раскисли, но мы не падали духом. Где‑то недалеко от вершины мы позавтракали и двинулись дальше. Но тут погода нам изменила. Быстро собрались тучи и когда мы достигли цели, ничего уже нельзя было видеть, — даром карабкались. Пришлось спускаться назад. Это было куда легче, чем подыматься. Вдруг началась гроза. Мы сначала спрятались в какую‑то впадину, но туда откуда‑то прорвался поток воды и мы моментально промокли до нитки. Больше не стоило прятаться и мы под дождем сбежали вниз. Внизу все было сухо и публика на пароходной пристани с недоумением смотрела, как с нас, насквозь промокших, текут ручьи.
На другой день мои дела были плохи. Единственный костюм, в котором я путешествовал, был очень невысокого качества. При высыхании он так сел, что мне с Бахметьевым пришлось его растягивать, чтобы как‑нибудь в него влезть. Воображаю какой у меня был вид! Но тогда об этом не думалось. А теперь, давно уже забыл о посещенных и осмотренных станциях, но Пилатус хорошо помню.
Бахметьев оказался более усердным посетителем станций, чем я. Под конец я стал увиливать от этих посещений. В Женеве не поехал с Бахметьевым осматривать центральную станцию, а отправился разыскивать русскую библиотеку, потом русскую столовую. Ведь Женева тогда считалась центром русского революционного движения и мне хотелось хоть со стороны посмотреть на революционеров. Столовая была бедная и ее посетители плохо одеты. Русским эмигрантам видимо жилось неважно.
После посещения Женевы мы еще быстро прокатились по Северной Италии. Посетили Турин и Милан. А оттуда через Готард проехали обратно в Цюрих. Срок сезонных билетов по Швейцарии окончился и мы, через Вену и Волочиск, двинулись домой, я — в Ромны, а Бахметьев — на Кавказ.
За эту вторую поездку я видел больше городов, посетил больше станций и других сооружений, чем в предыдущую поездку, но все это было сделано наскоро. Ничего эквивалентного посещению постройки Виорского виадука в этот раз я не видал и мои воспоминания не так ярки, как о первой поездке. Просто ездить заграницей уже было недостаточно. Заключил, что в следующий раз нужно ехать с одной какой‑либо определенной целью и посидеть на одном месте подольше.
К первому сентября 1901‑го года я был уже в Петербурге. Надо было явиться на военную службу.
В то время большинство молодежи было противниками военной службы. Многие разными способами уклонялись от нее. Я никаких мер к освобождению от повинности не принимал и как‑то заранее решил, что этот год должен быть просто вычеркнут из моей жизни. Теперь, когда я вспоминаю год службы, я вижу, что этот год был вовсе не потерянным годом и военная служба кое‑что мне дала. Во всяком случае опыт был поучительный. Прежде всего здесь я провел год с людьми моего возраста, главным образом выходцами из деревень, в условиях равенства. Это совсем не то, что встречаться с крестьянами своего села, будучи сыном помещика.
Нас было в роте трое вольноопределяющихся, но мне кажется, что только мне одному удалось установить дружеские, равные отношения с солдатами. Начну с нашего фельдфебеля, Петра Васильевича Антоненко. О фельдфебелях и о их несправедливостях к солдатам, об их грубости, взяточничестве слыхать и читать приходилось немало. Я же встретил в лице Антоненко очень сдержанного и спокойного человека, ровного в отношении к солдатам. О каком‑либо рукоприкладстве не было и речи. Не слыхал в казарме за время моей службы никаких ругательств, криков, и все это, я думаю, благодаря высокому авторитету Антоненко. Антоненко, вероятно, ничего кроме сельской школы не окончил, но благодаря природному уму и некоторой начитанности, он был головой выше своих подчиненных. Поэтому подчинение получалось естественным путем и угроз наказаниями не требовалось.
У нас с Антоненко установились очень хорошие отношения и я иногда проводил с ним время в разговорах на самые разнообразные темы, но все это в часы, свободные от исполнения служебных обязанностей. В служебное время я был такой же солдат, как и другие. Гвардейские офицеры мало уделяли внимания своим обязанностям и весь порядок в роте и все обучение лежало главным образом на фельдфебеле. Собственно он был хозяином роты, а не ротный командир, которого мы даже редко видели. Антоненко исполнял свои обязанности прекрасно и у него в роте без крика и шума всегда был образцовый порядок. Им был подобран также очень хороший штат унтер-офицеров. Это были не только образцовые служаки, но и милые интересные люди. Под конец я с некоторыми из них подружился.
