Альпинизм — единственный вид спорта, о котором можно сказать, что неизбежное убывание физических сил компенсируется приобретенным опытом восхождений и отточенной техникой скалолазания. К тому же лишь в часы, когда я карабкался к очередной вершине, я с гарантией забывал об очередной своей книге или ближайшем докладе. И Хуан Баттиста Торелло[11] не слишком ошибся, предположив, что 27 почетных званий доктора и профессора меня не так обрадовали, как два маршрута в Альпах, которые первопроходцы в мою честь назвали «тропой Франкла».
Я уже говорил, что всепоглощающими занятиями мне кажутся три — игра в рулетку, операция на мозге и первое восхождение. И добавлю: самый счастливый для меня момент — когда, завершив рукопись и отослав ее в издательство, я тут же отправляюсь в путь, забираюсь на серьезную гору, а потом провожу ночь в приюте альпинистов, в теплой комнате вместе с приятными мне людьми. Я всякий раз отправляюсь в горы (как другие люди — в пустынь), чтобы собраться с мыслями в уединении где-нибудь на плато Раке[12], например. Почти все важные решения, существенные выводы были мной сделаны во время таких одиноких вылазок в горы.
И я одолел не только Альпы, но и Татры, и влез на труднодоступный пик, которому присвоена четвертая степень сложности. Влез вместе с Элли. Я поднялся на столовую гору Капштадта[13], то есть побывал в Южной Африке, благо меня пригласили выступать с докладом на юбилее Стелленбосского университета. Повел меня в горы сам президент южноафриканского клуба альпинистов. И мы с Элли благодаря счастливому случаю оказались первыми членами только что открывшейся американской школы альпинизма в Йосемитской долине.
Друзья намекали, что моя любовь к скалолазанию связана с моим интересом к «высокой психологии», которую я открыл и впервые описал в 1938 году. Пожалуй, да: в 67 летя начал обучаться на пилота и через пару месяцев совершил первый самостоятельный полет.
И еще о нескольких важных для меня хобби. Огромное значение я придаю галстукам, я способен влюбиться в галстук, причем платонически, то есть буду им любоваться на витрине и восхвалять его красоту, даже зная, что он не принадлежит мне и никогда принадлежать не будет.
Хобби может завести человека довольно далеко: настолько, что из любителя, занимающего этим делом для себя, сделаешься полупрофессионалом. Это произошло со мной в сфере дизайна очков. Я так здорово в этом разбираюсь, что одна из крупнейших в мире фабрик прислала мне очередной эскиз с просьбой одобрить новый дизайн прежде, чем его запустят в серийное производство.
Дилетантство ничуть меня не смущает, я отважно бросаюсь в него. Я и музыку сочиняю: написал элегию, которую профессиональный композитор аранжировал, — ее часто исполнял оркестр, а мое танго передавали по телевидению.
Лет двадцать тому назад меня пригласили в Викерзунд, примерно в часе езды от Осло, в санаторий для нервнобольных: главный врач этого учреждения организовал междисциплинарный симпозиум по логотерапии.
— Кто-нибудь представит меня перед выступлением? — спросил я.
— Да, — ответил главврач.
— И кто же? — уточнил я.
— Новый заведующий кафедрой психиатрии из университета Осло.
— Он меня знает?
— И не только знает: он издавна высоко вас ценит.
Я не мог сообразить, где мы встречались, любопытство во мне разыгралось. И тут появился сам профессор и подтвердил, что давно восхищается мной. Оказалось, это один из многочисленных детей шамеса, служки в синагоге Порлитца — в этом городе в Южной Моравии вырос мой отец.
В пору всеобщей бедности после Первой мировой войны мы всей семьей выезжали в те места на лето, и мой старший брат приложил руку к организации любительского театра. Спектакли ставились в каком-нибудь крестьянском дворе: положенные на бочонки доски превращались в зрительские ряды, труппу составляли мальчишки и девчонки 13–15 лет, и я в том числе. Я играл доктора Штиглица, который прикрывал лысину париком, и сапожника Книрима в «Злом духе Лумпацивагабундусе» Нестроя[14]. А знаменитый на весь мир психиатр из Осло, сын шамеса в Порлитце, был в ту пору маленьким мальчиком, на несколько лет моложе меня. Книрим в моем исполнении так впечатлил его, что он на многие десятилетия остался моим поклонником. О логотерапии он мало что знал, зато у него в памяти сохранились Виктор Франкл и сапожник Книрим.
О том, как я однажды и сам написал драму, подробно рассказал Ганс Вейгель в предисловии к моей книге «Сказать жизни „Да!“»[15], то есть к новому изданию моей книги о концлагере[16] (о которой я поговорю позже). Следует уточнить, что по книге о концлагере тоже была написана пьеса, причем сделал это католический священник из Австралии. Один акт этой драмы исполнялся в Торонто как своеобразный пролог к моему докладу: я выступал в театре — в самом просторном помещении Торонто. «Виктор Франкл» появлялся в сюжете дважды, в качестве одного из заключенных и в качестве комментатора. А в зале сидел третий Виктор Франкл — я сам в роли зрителя.
