— Вы должны спасти и покровительствовать меня, — сказала настоятельно госпожа Кабри: — потому что вы друг мой и что мне не к кому прибегнуть, кроме вас. Un lâche seulement peut abandoner une femme dans la détresse, quand elle se confie à lui! (то есть только подлец может оставить беспомощную женщину, прибегающую к нему с доверенностью в постигшем ее бедствии).
— Подобно вам, я презираю подлецов и трусов, — сказал я, — но здесь дело не в подлости и не в трусости, а в том, каким образом я могу вмешаться в домашнее дело между мужем и женою, и как могу защищать вас! Сабли и пистолетов здесь недостаточно! Тут вмешаются законы — и что еще страшнее, общее мнение…
Госпожа Кабри не дала мне кончить.
— Что бы тут ни вмешалось, все равно вы должны быть моим защитником, потому что я избрала вас! Если угодно, можете убить меня, но я не выйду отсюда…
Удивительные создания — француженки! Страсти у них скользят по душе, как облака по небу. Трагическая сцена нечувствительно превратилась в комическую, и госпожа Кабри, следуя веселому своему характеру, представила мне в самом смешном виде то самое, что испугало ее до смерти. Однако ж, страх лежал на дне ее сердца, и госпожа Кабри ни за что не хотела воротиться домой. Мы провели время в совещаниях и разговорах до пяти часов утра, и наконец надлежало на что-нибудь решиться.
— Il faut pourtant sauver les apparences, — сказал я. — Пойду и упрошу мою добрую хозяйку, чтоб она приняла вас к себе.
— Это было бы превосходно! — отвечала госпожа Кабри.
Я разбудил хозяина, старшего Делапорту[169], и упросил его убедить жену свою принять к себе госпожу Кабри, рассказав все дело. Добрая моя хозяйка согласилась, и мы расстались с очаровательной француженкой. Я бросился в постель, и заснул богатырским сном.
Проснулся я в десять часов утра. Мальчик мой, ожидавший моего пробуждения на лестнице у дверей, сказал мне что Кабри был уже два раза и обещал воротиться. Едва я уселся за чай, он явился ко мне На лице его, искаженном узорами и рябинами, нельзя было заметить ни бледности, ни краски, но в глазах его пылало пламя, и он улыбался, как тигр на добычу.
Я сидел за чайным столиком. Он сел напротив меня; ерошил волосы на своей голове, вертелся на стуле, то улыбался, то бросал страшные взгляды, и наконец сказал:
— Я почитаю тебя честным человеком, и потому требую, чтоб ты сказал мне откровенно: нравится ли тебе жена моя!
— Послушай Кабри, — сказал я с притворным хладнокровием, — ты никогда не должен предлагать вопросов, на которые нельзя отвечать. Что значит нравится? Жена твоя молода, недурна собою, так разумеется, что она не может возбуждать к себе отвращения в молодом человеке. Но это не ведет ни к каким последствиям!..
— Полно! — воскликнул Кабри. — Спрашиваю, нравится или не нравится тебе жена моя?..
— Она очень милая особа, но она жена твоя, принадлежит тебе, и я не имел и не имею никаких видов на нее…
— Не в том дело! — воскликнул Кабри. — Если жена моя нравится тебе, так я —
— Ты не имеешь права подарить жены, — сказал я.
— Подарю, отдам, уступлю, все что тебе угодно, только помоги мне! — сказал Кабри.
— В чем же помочь тебе?
— Помоги мне убить NN (то есть офицера, возбудившего ревность в Кабри).
— Убить!.. Ты сошел с ума, Кабри! Ведь мы здесь не на острове Нукагива. За убийство тебя накажут, как убийцу, — а ты знаешь, как у нас наказывают смертоубийц… Ты видел каторжный двор…
— Но можно сделать так, что никто не узнает… для этого-то я и требую твоей помощи…
— Ты говоришь: никто не узнает! Узнает Бог — и накажет и в здешней и в будущей жизни!..
— На Нукагиве Бог позволяет убивать врагов!.. — сказал Кабри.
— На Нукагиве не знают истинного Бога…
Кабри стал возражать, и я, видя, что все мои усилия к отвлечению его от злого умысла будут напрасны, пока бешенство его не утихнет, вознамерился обходиться с ним уклончиво и, обещая мою помощь, промедлить исполнение его замысла, пока не удастся вовсе отклонить его.
— Из первых слов твоих догадываюсь, что ты подозреваешь жену свою в связи с NN, — сказал я. — Убедился ли ты в этом?
— Он написал к ней любовное письмо, советовал бросить меня, обещал развести меня с ней и жениться на ней…
— Но это писал
— Как бы он смел писать к ней это, если б не был обнадежен? — сказал мне Кабри.
— Ты мелешь вздор! Молодой человек может Бог весть что написать к женщине, и это означает только его самолюбие, фанфаронство и дерзость, а не преступление женщины… Тебе кто-нибудь натолковал вздоров… кому ты показывал письмо?..
— NNN, — отвечал Кабри.
— Он сам приволакивался за твоею женою, и гневается за то, что она осмеяла его.
— Но все же NN виноват, и я должен убить его! — сказал Кабри.
— Это дело мы обдумаем с тобою спокойно, на досуге, а теперь скажи, что сталось с женой твоею.
— Она бежала из дому. У NN ее нет; может быть, он где-нибудь спрятал ее. Отыщи ее и возьми себе, — сказал Кабри прехладнокровно. — Не ручаюсь за себя, и могу убить ее в припадке гнева.
— Жена твоя здесь!
Кабри вскочил со стула.
