«
Ночь. Завтра я получаю – сказала Екатерина Павловна – разрешение и тогда дня через 2–3, кончив с билетом, транзитными визами и пр., – трогаюсь в путь. Очень мало спала последнее время, потому – немного бредовое состояние. Сын, которого отправляю к родным на дачу, торопится кончить недопроработанные за зиму темы по обществоведению. Сейчас – шьет (странная способность!) – вышивает (14 лет мальчик) подарок знакомому мальчику 7 лет – “Красную Шапочку” с тщательно задумчивым волком, золотыми птицами, яблоками и атласным лесным прудом (н е аппликация, и все – по-своему, сам). Работает медленно, а гоню спать – не хочет: – надо успеть к сроку – вечером без меня, подозреваю, читал “В людях”: странно оживляется при именах героев.
Соседи уже спят. Живем сурово, по часам, но периодически не хватает дня кончить дела (без меня запоем читает об открытиях и приключениях, а потом, спохватясь, поздно садится за сочинение о крепостном праве, мне, лукаво: “Вы же пишете письмо? Ну и я допишу!”). Кончила “Детство”. Печально, просто и удивительно, как сама жизнь. Дочтя, лежала. Очень болела голова.
Думала о Вас. Мне кажется, я Вас так знаю (не обидьтесь!), что даже нечего спрашивать. Читаю, и покой какого-то совершенства. Вашего ли? Их ли? (бабушка! полюбила ее на всю жизнь! Цыганка “Хорошее дело”), или совершенства каких-то больших вещей, струящихся через сердце, – я не знаю, как это назвать. (М. б., это то, что критики называют “историческим значением” М. Горького? Что ж! Живое касание к “историческому значению”? Оно переживается удивительно.)
Мне все кажется, что Вы недоверчивы к исключительности моего понимания или устали от понимания (непонимания?) вообще, или другое цените (соглашаюсь!) – словом, мне все хочется Вам сказать, чтобы Вы не пытались мне объяснить это, – я, ведь, понимаю! Восхищение – это же скучно. Нечего делать, когда другой восхищен. Поклон исполнителя-творца на сцене, желание уйти от рукоплесканий. Я не о том. Я как раз о том, что есть и у зрителя – гордость: просто рукоплескать!
Ведь зритель не виноват, что скучно от рукоплесканий, что ему уже брезжится следующая вещь, сделанная – сброшенная. И какие глупости я пишу! Я думала о том, что строгость в Вас только от матери, остальное – от отца.
После “Детства” Вы мне яснее, четче. Я бы хотела Вам написать подробно о многих страницах этой книги, но Вам некогда читать, и уже почти утро, все в доме давно спят, надо ложиться. Это письмо, верно, до отъезда – последнее. Если очереди с визами и прочим продлятся – м.б., успею дочесть “В людях”.
“…M.б., меня так и оставят навсегда на пустом пароходе?”
О купоросе на пожаре, когда клубок к горлу от волнения и гордости за бабушку “Ты гляди, не помереть бы мне!” – “Не бойся, догляжу!” Села у окна и, посасывая губы, стала часто сплевывать в платок». “Над ее головой сверкали звезды, на улице было тихо, в комнате – темно”. (После побоев.)
“…Что читают священник и дьячок – это дедову богу, а певчие поют – бабушкиному (Б.М. меня часто корит, что в дне – у меня Бог – Вашего деда. Суровый, – долг, долг Для Андрюши – безрадостный!)
Скворушка. Беседы с “Хорошее дело”, чудесные по недосказанному и важному Горечь шагнуть дальше бабушки; понять “Хорошее дело” – а она не поняла! Касание к законам жизни, пределам, невинным и тягостным. “В сравнении с матерью все было, жалостное и старое, я тоже чувствовал себя старым, как дед”. Плач втроем: дед, бабушка и Вы – “приняли меня в свой плач”. Чудный по недоуменности разговор матери и сына о стихах (“иди в угол”). Читала Андрюше – залился смехом, как участник. Ваши стихи про нищих. Как Саша прятался от школы и что отвечал деду
Вы так понимаете мальчиков, эту стихию мудрого идиотизма, уверток, заколдованности мальчишьей головы. (Я перед Андрюшей часто как перед вопросительным знаком.) “У меня была своя задача: сделаться офицером с большой светлой бородой”. В “Тараканах” о птицах с проколотым языком – “они рады”. Как Вы заглянули в эту вязкую молчащую гущу непонятностей детского возраста! Пастернак в “Детство Люверс” дал организованное сумасшествие, сдвинул планы, навел на них бенгальский огонь. У Вас – удивительно, даже жутко по дневному освещению.
Про яму: “Нехорошо смотреть на нее, ничего весеннего нет в ней, черные головки лоснятся печально, и вся яма раздражающе – ненужна”. О свече, которую задули. “Так свежей и чище, перестали возиться темные тени, на поляну легли голубые пятна. Хорошо”.
(Я тоже пишу о детстве. Интересно, одобрите ли.)
“Свинцовые мерзости” – да стоит ли говорить об этом? И с обновленной уверенностью отвечаю себе: стоит…
“Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из памяти!..”
Великолепно! Кто так говорил? Еще – Борис Михайлович. Это очень близко ему. Абсолютно – победная нота при знаньи всего. Все опускали голову или прятали ее под крыло. Не умеют смотреть на солнце (пусть мрак будет на миг черным солнцем) – слепнут! Не знают, что подобно затмению у светлого солнца – у черного есть потоки света, и их можно видеть (легко!) – промыв закопченные стекла. Спасибо за четкое “да!”. Ну, будет! Простите за рукоплесканья. Без 1/4 5 утра. Солнце! В 9 надо быть в АОМСЕ – узнавать о выезде. Скажите Б.М., что морем надо 12–13 дней быть на воде плюс два дня до Одессы – потому еду на Вену. Из Италии дам телеграмму. (Из Константинополя, правда, есть экспресс, но ходит раз в неделю и, опоздав, надо 6–7 дней его ждать.) Еду сушей. Пишу и еще не верю. Мне помогает усталость и работа. Часы летят, не успеваю думать. Б.М. мой привет и – до свиданья! На дорогу накупила несколько Ваших мелких вещей, 30-го VII.
